Хозяйка Мельцер-хауса

 – Эти благородные дамочки попрятались, вместо того чтобы делать с нами одно общее дело.

– Они не с нами. Они дамы привилегированные!

Секунду было совсем тихо, потом Мельцер услышал перешептывание и подумал про себя, что, несмотря на свою дерзость, просто так войти к нему они не осмелятся.

– Ну, пошли же…

– Он не кусается.

– Иди вперед, ты же всегда выступаешь за всех.

– Хорошо. Только тихо, помолчите.

Мельцер приготовился к обороне. Никаких уступок, иначе они выдвинут новые требования, и никаких обещаний.

Он делал то что мог. Он не был извергом. Он пытался помочь. Однако он не позволит им оскорблять себя. И тем более на себя давить.

В дверь постучали. Сначала очень робко, потом сильнее. Дождавшись, пока стук стал настолько требовательным, что игнорировать его уже было нельзя, он сказал:

– Дверь не заперта, мои дамы!

Ручка двери опустилась, должно быть, дверь показалась им необыкновенно тяжелой, поскольку она была двойной, к тому же с набивкой. Они стояли у порога, плохо одетые, кто-то в деревянных башмаках, некоторые были даже без пальто, и это в такую холодную весеннюю погоду.

Они уставились на убеленного сединами мужчину, который как бы принял оборонительную позицию за своим столом. Их взгляды были исполнены страха, недоверия, гнева и дикой решимости. Первой, кто отважился шагнуть вперед в кабинет, была Магда Шрайнер – тощая, с большим носом, тонкими губами и выступающим подбородком, она напоминала птицу.

– Мы здесь, потому что у нас есть требования.

Он выждал. Обычно его молчание пугало работниц, они становились все более неуверенными, начинали спорить друг с другом, и в результате ему было уже нетрудно избавиться от них.

– Вы абсолютно точно знаете, о чем идет речь, – сказала изящная Эрна Бихельмайер, попытавшись протиснуться вперед своей коллеги Шрайнер. Бихельмайер была лучшей работницей – ставила катушки так, что никто не мог сравниться с ней, проворная как белка, она била все рекорды. Ее муж, Тобиас Бихельмайер, ушел на войну в начале прошлого года.

Мельцер знал, что у них четверо детей, а может, и пятеро. Старший сын незадолго до войны начал работать на фабрике мальчиком на побегушках. Тогда еще для всех была работа.

– Я только могу предположить, мои милые дамы. И все же я боюсь, что вряд ли смогу много для вас сделать.

– Не надо красивых слов, – воинственно произнесла Шрайнер. – И никакие мы не дамы. Мы жены и матери, которые выступают за свои права.