Шато

Именно я планирую подобные вещи, но скажу, что это от всех нас. Сороковой день рождения заслуживает большого сюрприза. Хотя в свое время, когда я сказала, что не хочу для себя ничего пышного, Джейд устроила мне уютный званый ужин в своем доме в Хэмптонсе. С перепелами. Почему-то воспоминание об их вкусе опять вызывает у меня раздражение.

– Мама. – Нежные пальчики Милы трогают меня за плечо. – Мы уже на месте?

– Пока нет. – Я с нежностью смотрю на прекрасное, наивное личико моей четырехлетней дочери: светлые волосы, как у меня, большие голубые глаза, как у Оливера.

Дети взяли от нас все лучшее – и она, и Чейз. Вполне заслуженно. В конце концов, результат оправдал наши усилия. – Мы все еще снижаемся, ангел. Почти на месте.

– Ну, когда мы приедем во Францию, – Мила произносит это со среднезападным акцентом своего отца, – можно я сфотографирую мир?

– Конечно. – Я искренне улыбаюсь Оливеру, сидящему по другую сторону от дочери, хотя у меня сводит живот. Оливер улыбается в ответ, обездвиженный нашим спящим полуторагодовалым сыном Чейзом, которого все еще можно перевозить на руках.

Я знаю, что позже мы будем цитировать друг другу фразу «сфотографирую мир», удовлетворенно кивая, глядя на созданных нами прекрасных людей.

Мила снова сосредотачивается на козочках, которых раскрашивает в своей книжке-раскраске «Прованс». Я нашла ее в одном из тех нишевых франкофильских магазинов в Уильямсбурге, где толпятся бруклинские родители, чтобы приобщить своих детей к культуре.

Я снова смотрю на приглашение, в который раз перечитывая странную фразу, нацарапанную чернилами на французском, прямо под каллиграфической надписью.

Ее перевод гласит: «И, Дарси, я должна поговорить с тобой о своем завещании. Напомни мне, если я забуду».

Завещание Grand-m?re? Страх съедает меня изнутри. И почему она должна о нем забыть?

В девяносто четыре года ее память по-прежнему исключительна. Она помнит каждую горничную и десятки их проступков. Всех моих друзей – и их проступки тоже.

Ее плохие воспоминания всегда были важнее хороших. Но мы не виделись целый год. Может, ситуация ухудшилась? Мы не общаемся по телефону. Grand-m?re не доверяет ни телефону, ни Интернету. Она доверяет письмам. Письма – это цивилизованно. (Факсимильный аппарат, как ни странно, разрешен. Вот почему я единственный человек в районе большого Нью-Йорка, у которого он все еще имеется.) У Grand-m?re много убеждений, и она ожидает, что все вокруг нее будут разделять их.