Шутовской хоровод. Эти опавшие листья

Четыре миллиона мыльниц. – При этом воспоминании мистер Болдеро улыбнулся. – Надеюсь, мы сделаем то же самое с нашими брюками. Надевая их в первый раз, люди будут, вероятно, чувствовать себя несколько неловко; но это чувство неловкости будет с лихвой вознаграждено гордостью и удовлетворением от сознания, что это последний крик моды.

– Безусловно, – сказал Гамбрил.

– Остается еще лозунг экономии: «Одна пара Патентованных Штанов Гамбрила носится дольше, чем шесть пар обыкновенных брюк».

Это очень просто. Настолько просто, что и говорить не о чем. – Мистер Болдеро жестом отстранил от себя эту тему.

– Нам нужны будут рисунки, – сказал Гамбрил в скобках. Ему пришла в голову блестящая мысль.

– Ну еще бы.

– Мне кажется, я знаю самого подходящего человека для этого, – продолжал Гамбрил. – Его фамилия Липиат. Он художник. Вы, вероятно, слышали о нем.

– Слышал о нем! – воскликнул мистер Болдеро. Он засмеялся. – Но кто же не слышал о Лидгате.

– Липиат.

– Ну конечно, я хотел сказать Липгет.

– Я думаю, он самый подходящий человек, – сказал Гамбрил.

– Совершенно верно, – сказал мистер Болдеро, нисколько не смущаясь.

Гамбрил был доволен собой. У него было такое чувство, что он сделал доброе дело. Бедняга Липиат будет рад деньгам. Гамбрил вспомнил и о своих сребрениках. И, вспомнив о своих сребрениках, он вспомнил также, что до сих пор мистер Болдеро не сказал ему ничего конкретного относительно условий.

Наконец он заставил себя намекнуть мистеру Болдеро, что пора подумать и об этих мелочах. Господи, как противно говорить о деньгах! Ему было всегда ужасно трудно отстаивать свои права. Он боялся, что его сочтут алчным. Он всегда с чрезмерной легкостью становился на точку зрения другого человека – бедняга, может ли он заплатить столько? И его всегда надували, и он всегда знал об этом. Как он ненавидел жизнь в такие минуты! Мистер Болдеро выражался уклончиво.

– Я вам напишу об этом, – сказал он наконец.

Гамбрил был на верху блаженства.

– Да, напишите, – восторженно сказал он, – напишите.

С письмами-то он умел обращаться. С пером в руках он был язвителен и беспощаден. Но из разговора лицом к лицу, из рукопашной схватки он никогда не выходил победителем. Ему казалось, что из него вышел бы замечательный сатирик, беспощадный критик, неистовый и неразборчивый в средствах полемический писатель.