Настасья Алексеевна. Книга 4

Это был большой летательный аппарат МИ-8 тёмно-оранжевого цвета, прославленный надёжностью работы в любых климатических условиях. Его успешно используют как на юге, так и на севере.

Всё, что привезли с собой вновь прибывшие, выгрузили из самолёта прямо на выпавший совсем недавно снег, и те, кому предстояло лететь в посёлок со странным именем «Пирамида», подходили к вещам возле самолёта, выбирали свои чемоданы, коробки, баулы и несли к вертолёту, уже заглушившему двигатель. Можно было, конечно, все вещи сначала перевезти электрокарой в ангар, но это не имело никакого смысла, поскольку вертолёт приземлился совсем рядом с самолётом.

Настенька вышла из здания и с интересом наблюдала, как шахтёры торопливо носят свои вещи к заднему люку вертолёта, затем поднимаются в него по железной лесенке. Когда все оказались на месте, последним поднялся второй пилот – первый уже был за штурвалом, хорошо просматривавшимся сквозь стекло кабины – поднял за собой лесенку и закрыл дверь. Раздался гул взревевшего двигателя, лопасти закружились, опять раздувая остатки снега, и через несколько минут прогрева, когда по звуку пилоты определяют нормальность работы механизма, огромная машина подобно гигантской стрекозе оторвалась от земли, слегка зависла над нею и вдруг, словно сорвалась с цепи, понеслась, описывая широкий круг, в сторону залива, быстро удаляясь и уменьшаясь в размере, пока не превратилась совсем в маленькую точку и, наконец, скрылась за горой.

Чувство восторга охватило Настеньку при виде этой совершенно новой для неё картины, которая должна была стать частью её новой жизни почти на краю земли.

Пришли в голову строки из песни любимой певицы Анны Герман:

Опять стою на краешке земли.

Опять плывут куда-то корабли.

Опять несёт по свету лесовоз

Дурман тайги и белый снег берёз.

Только никаких берёз здесь не было видно. Ни одного деревца вокруг. Голые горы. Ну, не совсем голые, а покрытые белой снежной пелериной.

Нет, скорее, шубой. Совсем такой же, как та, что надета сейчас на Настеньке. И такая же белая шапка. При мысли об этом, ей припомнилось, как один поэт прошлой московской зимой при виде её одеяния неожиданно продекламировал:

Белая шубка, белая шапка,

На белой шейке кашне.

И только губы алеют ярко,

Смеются, быть может, мне.

Экспромт понравился, но автор его, видимо, влюблённый в Настеньку, был далёк от взаимности с её стороны.