Гуси, гуси… Повесть о былом, или 100 лет назад

А потом они стали встречаться чуть ли не каждый вечер. С другими девчатами и парнями гуляли под ручку по деревне, а то в снежки затеют или на санях с горки кататься. Не только их сердца заходились от любви в эти святочные вечера. Рождество, а там и Масленица – самая пора свадеб.

Не из малых была Нижняя Добринка, да мир слухом полнится. Разговоры, что Митяй с Манечкой гуляет, докатились и до семьи Кирсановых. Как-то Евдокия, видя, что сын её младший торопится надеть валенки и тулупчик – ушмыгнуть на улицу, приостановила его властным голосом, как она умела в необходимых случаях.

– Присядь-ка, Митя. Разговор есть. Что-то ты на гулянку зачастил? Раньше, бывало, хворостиной не выгонишь, а тут, что ни вечер, до полночи дома нет.

– Так ведь, что делать-то? – отмахнулся Митяй – Дрова принесены, вода натаскана, за скотиной убрано. Мне что теперь, век из дому не выходить?

– Вань, поди-ка сюды, – кликнула она среднего сына, который с семьёй жил в доме матери.

Тот вошёл в горницу, мягко ступая шерстяными носками по цветным половикам. В свои двадцать три был он того же роста, что и младший, только в плечах пошире. Как и Дмитрий, кудряв, только волосом светлее, с рыжиной, что ли. Небольшая борода, которую Иван начал отпускать с рождением второго ребёнка, подчёркивала его старшинство, но и выдавала наличие кавказской крови.

– Чего звала?

– Присядь вон, потолкуем. И ты садись…

Оба сели за стол, уставились на мать.

– Ты, Митя, с Машей Ашниной давно уж хороводишься? – строгим голосом спросила она.

– С октября. Ближе к ноябрю уже.

– Я спрашиваю, Маша, что, тебе нравится?

– Нравится, – набычился Митяй.

– Нравится, или любишь?.. – допытывалась мать.

– Люблю.

– И далеко у вас… это зашло?

– Чего зашло?

– Ты не придуривайся, – влез Иван, – того зашло… Куда заходят, да и тут же выходят? Из тех ворот, откуда весь народ.

– Не было ничего такого, целовались только.

– Ты имей в виду, – опять начала Евдокся, – об вас полдеревни говорит. Так что, смотри, девку не позорь, а то ей ворота дёгтем вымажут – век замуж не выйти.

– Я им вымажу, – вскипел Митяй, – да её скромнее никого в деревне нет.

– Вот и не доводи до греха – женись, пожалуй.

На Митяя как холодной воды ушат вылили.

– Да я, вроде, погулять ещё хотел.

От гульбы твоей путного ничего не будет. Господь, хорошо хоть, уберёг, греха не было.