Творческие работники

Я завтра весь день дома; если на могилку надумаешь, не стесняйся, в любое время заходи и пойдем, я покажу…

Женщина деликатно ушла, и он оказался один в сумерках. Тихо было в доме. Как стоял – сел и стал прислушиваться, безотчетно ждал, вот стукнет дверь, заливисто отзовется белый Пушок и, распознав хозяйку, сменит злой лай на повизгивающее подобострастие. Так сидел он и ждал долго, пока не стемнело совсем, и тогда Савелий понял, что старенькой мамы его на одном с ним свете больше нет.

Не раздеваясь, лег и еще напряженней стал прислушиваться, не в силах поверить, дичась этой ряженой скверной мысли: «Больше нет?! И никогда больше не будет?!» Это новое невозможное знание не помещалось, не укладывалось в мучительно напрягшейся головной машине, смысловые цепочки разваливались, бессильно повисали над пропастями, отверзнувшимися под такой привычной и вдруг оказавшейся такой тоненькой и неверной надежностью дня.

Гулко и страшно гремело в тех пропастях, но не хотел, не желал Савелий различать в этом грохоте слова, вид делал, что не к нему гром обращен, пока не сверкнула вдруг на черном небе черная молния: «Я тоже умру!»

Вмиг уютное, привычное тело раздвинулось и стало тонкой стеночкой в пустоте. Он судорожно, в ужасе хотел забиться в самый дальний угол, поглубже, только бы спрятаться от темной неизвестности, смыкавшейся тяжелой клешней на хрупкой жести… «Нет, не-е-т! не может быть, не может быть!!!» – забормотал Савелий вслух и тут же поймал себя на звуке.

Трагически улыбнулся в темноте.

Лежал долго и бездумно, пока не представил очень явственно, как холодеет тело. С ног. Жар быстро, но плавно уходит в тюфяк и долго в нем еще держится. Поэтому, если никто покойника не трогал, то под ним горячо, хотя сам он ледяной. Тепло отслаивается и держится в тонком горячем слое, пытаясь вернуться и разогреть холодную затверделость…

– Господи! – воскликнул он тихо.

 – Как страшно человеку помирать!

Вскочил и зажег свет. Потом достал из дорожной сумки бутылку и, налив себе полный стакан, выпил, даже не заметив вкуса и не ощутив горечи, выпил, как воду. И неожиданно разрыдался. Мучительно плакал, повторяя: «Мама, мама… мама!..» Дрожащей рукой, горько всхлипывая, достал сигарету и закурил.