Эрхегорд. Забытые руины

Крик был тонким, рвущимся. Он заполнил яму, поднялся по стенам ограждения, перелился на смотровые ряды и устремился ввысь, к стоявшим вокруг Белой площади зданиям. Одновременно с Аюном закричали сотни зрителей, пришедших насладиться кровавым буйством Дикой ямы. Горсинг едва сдержался – хотел обхватить голову, зажать уши, чтобы ничего не слышать. Закрыть глаза, отвернуться. Однако не отрываясь смотрел на то, как в приступе нестерпимой боли дергается Аюн: рвет веревку, бьет себя по ноге. Значит, стригач проник прямиком к ране.

Он знал свое дело. И так просто его не раздавить. Крепкое тело стригача выдержало бы и не такие удары.

С криком Аюна все красные зашевелились, будто думали, что Пожиратель уже на подходе. На смотровых рядах – пятеро с зазубренными копьями. В самой яме, у дальнего ограждения, – четыре арбалетчика, попарно зарядившие снаряды с метательной сеткой. Сетку еще утром пропитали огневой солью, и теперь где-то в загонах прятались магульдинцы с зажженными факелами и кусками просмоленной ткани.

Над бортиком верхнего ряда появился Крошнак – саженный наемник, с уродством которого мог поспорить только Гийюд: скошенная над узким лбом и будто собранная из разных кусков голова, тяжелые, чересчур длинные руки и непреходящее выражение тупого, звериного ожесточения.

Из красных на крик бегунка не отреагировала только Вета – худенькая девочка лет пятнадцати, повсюду сопровождавшая Гийюда. Она и сейчас сидела неподалеку от магульдинца и подкармливала сидевшего в клетке парунка.

Клетка была открыта. Ее не закрывали с тех пор, как поняли, что Авендилл закрылся и никого не выпускает. Парунок был обучен доставлять небольшие свертки пергамента. Дней двадцать назад Гийюд подготовил послание, но птица так и не смогла его доставить – вернулась в лагерь, как и посланный чуть ранее Аюн. На следующий день Вета отправила парунка еще раз, однако он вовсе отказался улетать – лучше людей понимал, что это бессмысленно. Теперь клетку держали открытой. Птица могла первой почувствовать, что город открылся, и улететь.

– Вот так лучше, – кивнул Гийюд, наблюдая за Аюном.

Бегунок по-прежнему кричал, но уже не так громко, он теперь больше стонал и плакал. С его криком ослабло и эхо бесновавшихся на смотровых рядах зрителей. Горсингу было бы проще, если б Аюн выпрашивал свободу, умолял о снисхождении. Но Аюн ничего подобного не делал. Он сам выбрал свою участь. Подносчик булочек.