Возвращение Грифона

В конце концов, твой хитроумный мозг мага надумает, как вырваться и освободить своих друзей. Мы лишимся многих сотрудников, а также заложников – нам это надо? Ты будешь гулять на свободе с полученными у нас сведениями, представляющими огромную опасность для государства. Нам это точно не нужно.

– Нам, нам – вы все время повторяете «нам». КТО вы?

– Те, кто стоит на страже государственных интересов.

– А кто тогда были те, кто привез нас сюда? В поместье Гриньковых?

– Предатели интересов государства.

– Хрень какая-то, – пробормотал я и вдруг почувствовал, как к моей шее, к сонной артерии, приставили холодный предмет – пшик! И я стал отключаться.

Последнее, что услышал:

– А хватит заряда? Вдруг он проснется во время обряда?

– Тогда последствия непредсказуемы. Но вы же взяли ответственность на себя! Вы же великий…

Дальнейшего я не слышал, провалившись в тягучую темноту, закрывшую мне глаза.

Колыхание над моим лицом, что-то белое, что-то розовое, что-то круглое… А что такое розовое? Не знаю… розовое, и все.

В рот потекло. Сладко. Почему сладко? Что такое сладко? Что такое потекло? Знакомые слова, но я не знаю, что это такое. Потом вспомнил.

Попытался пошевелиться – не могу. Меня что-то держит. Голос сверху:

– Проснулся? Сегодня опять будешь под себя делать? Как же ты задолбал, скотина ты безрогая! Год уже тут валяешься, и толку? Какого хрена тут тебя держат! Ты наказание мое, урод ты тощий, Кощей Бессмертный! И не сдыхаешь ведь!

Я скосил глаза в сторону и увидел справа от себя девку – крепкую, дебелую, рыхловатую, лет двадцати.

Она уносила от меня поднос с наставленными на нем чашками. Еда? Есть… хочу есть. Мне ужасно хотелось есть! Я стал вспоминать – что такое есть? Почему-то вспомнилась реклама из телевизора – там девочка ела здоровенный бутерброд и причмокивала.

В животе забурчало, и я снова попытался поднять голову, посмотреть – где я? Это мне удалось с большим, очень большим трудом. Но удалось.

Я был привязан к кровати широкими ремнями с застежками.

Руки лежали вдоль тела, ноги тоже пристегнуты, свободна одна голова. На мне широкая рубаха с рукавами, бывшая когда-то белой, а сейчас в подозрительных желтых разводьях, и пахнущая так дурно, что меня с души воротило – вонища, как от какого-то бомжа, дошедшего до самого дна.

Комната, в которой я находился, не блистала чистотой – бежево-коричневатая краска на стенах, окно, тускло бросающее свет на мою жалкую фигуру и забранное толстой решеткой.