За секунду до сумерек

Тот был уже здесь, успевший оказаться тут раньше его, чудом, наверное. И уже, видимо, понимал, о чем идет речь, весь – внимание. Как обычно. «Придет…», — он вспомнил, что так и не спросил Шагу о том, «когда», поискал его глазами и решил, что не стоит – это внимание к себе привлекать, скорее всего, и так ясно, что поздно. Проторчим здесь, Драр не дождется, опять посидеть по-человечески не получится, поговорить, да и ладно Драр, главное, дело, ради дела собой можно и пожертвовать, был бы толк.

– … Я бегу, и так холодно-холодно, вроде зима, только еще холоднее, и снег везде лежит, деревня здоровая, не кончается и не кончается, а бежать тяжело, медленно, но я таким темпом из нашей бы уже десять раз выбежал, и снег – ногам холодно…

– Ты же за водой выходил, это что, зимой?

– Ну и что ты меня спрашиваешь? Откуда знаю? Выходил не зимой, потом зима, сон же, – Файса Ушастый собрался с мыслями. – Ну, и бегу, вязну в нем, а домов кучи, все пустые, в окнах ничего не видно, и занавески закрыты, я, короче, хочу на помощь позвать, а там каждый вход выше моей головы.

– И что, лестница к нему?

– Нет ничего, просто четыре стены, а выше головы вход.

Чий услышал, как Пипа, которого так прозвали из-за того, что он, когда маленький был, так пить просил, неодобрительно иронично усмехнулся и причмокнул.

– Ты достал, слушай, а! – Ушастый обиделся. – Что ты хочешь? Тебе не снится такого?

– Это тебе только снится такое, – он улыбнулся.

 – Я бы уже три раза проснулся, до того как мне грыжа такая сниться стала.

Завестись Файсе не дали, попросили продолжать, он стал рассказывать дальше, глядя на молчащего Пипу.

– Ну, бегу, прыгаю, прыгать тоже тяжело, еще тяжелее, чем бежать. И тут дед этот вылетает откуда- то, такой: «Ты куда забежал, я же тебе говорил, пропадешь. Все теперь, – за руку меня хватает, – За мной давай, за мной, тут же гнилолицие».

– Это какой дед, который?..

Да, предупреждал меня который за ручей не ходить.

Ну, и бежим, а он, главное, быстрей меня еще, ну, и постоянно: «Гнилолицие». Меня жуть такая берет, – он отвлекся на чей-то понимающий смех, – ага, прикинь, гнилолицие, меня там аж сжимает всего. И тут мы прибегаем, там как пятачок такой, улица заканчивается, дома вокруг, он руку отпускает. «Все, сынок, спасся, все», а у него голос все время был такой жалобный, как у дедов, как будто волнуется.