Пушкин, кружка, два ствола

Чертов полудурок стоял, сжимая в руке «Макаров». Ствол смотрел то ли в небо, то ли в крону ближайшей липы — но точно не в упырицу.

— Женька, мать твою! — рявкнула Дина, осознав диспозицию. — Ложись!

Сумароков моргнул, округлил рот, собираясь что-то сказать, но все-таки рухнул мордой в траву. Очень своевременно рухнул, потому что упырица, взвыв, оттолкнулась и взвилась с места чудовищным длинным прыжком. Перемахнув через лежащего Сумарокова она с победительным воем устремилась в кусты.

— Стоять! — заорала Дина, вскидывая обрез.

Грохнул выстрел, но Дина слишком боялась задеть Сумарокова. Упырица пригнулась, и дробь прошла поверху, хлестнув заросли вишняка. — Стоять, мать твою!

Упырица вломилась в кусты, и Дина бросилась вслед за ней, на ходу досылая второй патрон. Бежать было легко — компактная, но крайне мотивированная нежить перла через вишняк, оставляя за собой просеку из выломанных веток.

— Куда, сука! — вылетев на оперативный простор, Дина пальнула навскидку, и упырица завизжав, метнулась в сторону.

Бок у нее дымился, как хвост у подбитого «мессера».

— Стоять-не двигаться-стрелять буду! — заорал вывалившийся из вишняка Сумароков и вскинул свой бесполезный «Макаров». Услышав мужской голос, упырица резво крутнулась на пятках, завыла и сиганула вперед. Хрупкое тельце балерины, прочертив в воздухе плавную параболу, врезалось в Сумарокова чугунным тараном. С воплями и рычанием они покатились по земле, сцепившись, как дерущиеся коты.

— А ну отвалила! — в два прыжка преодолев расстояние, Дина от души пнула упырицу в блондинистую голову. — Не смей на чужих мужиков прыгать!

Дина еще раз прицельно вломила в висок, Сумароков, напрягшись, лягнул, подбросив скалящуюся нежить в воздух. Она разомкнула хватку всего на мгновение — но этого было достаточно. Дина в упор всадила второй патрон. Выстрел швырнул упырицу на землю, черная дыра в груди удушливо задымила и начала разрастаться, пожирая плоть без остатка.

Через несколько секунд на траве темнела груда пепла.

Еще секунда — и пепел исчез.

— Ох ты ж мать твою, нихрена себе… — выдохнул сиплый голос в кустах. Дина крутнулась на каблуках, рефлекторно вскидывая обрез.

— Кто там? Выходи! Медленно, без резких движений, с поднятыми руками!

— Я… Это я, ДинМаратовна… Не стреляйте!

Кусты затрещали, и из темного сплетения ветвей вывалился взъерошенный, бледный до синевы Маркушев.