И тут я увидела чудовище

«Что я наделала? Теперь он думает, что я больная. И дура! Он же сказал, что подданные для него как дети... Больная малолетняя дура! Дура! Кто еще может так себя вести? Королева дур!»

Я закрыла лицо руками.

«О, свет... Как он заботлив! Как красив...»

Спустив ноги вниз, я поднялась и со священным трепетом шагнула туда, где только что стоял король, всем существом впитывая эфирный отпечаток белого тела, оставшийся в воздухе и на полу; потянула носом снежную прохладу его запаха. Если после обморока я была еще способна соображать, то теперь, после настоящего разговора с ним, после таких близких пальцев, глаз, волос, блеска серебряных пуговиц, после того, что он назвал меня по имени и еще тысячи мелочей, каждая из которых для меня оказалась весом с гору, я окончательно потерялась, растворилась и рассеялась.

Когда в комнату поспешно вернулись отец с дядей, я уже лежала на диване с открытыми глазами и потрясенно пялилась в потолок. Отец завалил меня вопросами, долго и скрупулезно выведывая, что делал и чего именно хотел король.

Только услышав, что монарх нанес всего лишь визит вежливости и действовал строго по этикету, успокоился. Дядя гневно фыркал, то и дело повторяя, что отморозок лишь пытался продемонстрировать сердце, которого у него быть не может. Я кивала, повторяя «да, папа» и «да, дядя». Или еще — «спасибо, хорошо». О большем я рассказывать не стала, да и не могла. Мой словарный запас сократился до шести слов.

Да. Папа. Дядя. Спасибо. Хорошо. Ингренс.

Перед глазами парили крошечные сверкающие точки, лукаво подмигивали и блестящей пыльцой опускались мне прямо на нос и щеки.

Дядя и отец не замечали их, рассуждая о своем — таком низком, таком грубом теперь.

Чуть позже появился Хрисанфр.

Вразумительной беседы не получилось и с ним. Породистый жених заботливо предложил мне воды, вежливо справился о здоровье и даже взял меня за руку, а я сидела, не в силах связать и пары фраз, со всем соглашаясь и тихо повторяя «да, спасибо», «да, хорошо». На большее была не способна — во рту у меня роились лишь бессвязные звуки, а в голове — такие же бессвязные мысли.

Да я даже не могла толком смотреть в глаза Хрисанфру, потому что там — в глазах — у меня воздушно стоял только король.

Серые глаза... Белые волосы... Губы... Пальцы... Серебряный голос, как ручей... Прохлада воды... Чудовище. Ингренс. Ингренс. Ингренс.

Щеки продолжали гореть.

Когда в комнату зашли дядя с отцом, я уже ожидала от них проклятий. Но дядя благосклонно улыбался. Он наклонился ко мне.