Леона. На рубеже иных миров

Девушка почувствовала укол вины и вздохнула, прикрывая глаза.

«Они поймут», — подумала она, уверенно кивая своим мыслям и беспокоясь о том, что подумают они об оставленных для них письмах и ее побеге. Затем ей вдруг вспомнился взгляд юного Павлоша на серебрушки, и на душе стало чуточку светлее.

Мальчонка был из бедной семьи — отца позапрошлой зимой задрал шатун[1], оставив тяжелую седьмой месяц женщину и шестерых детей совсем одних. Мать с тех пор тяжело болела, а Павлош в свои десять лет остался старшим мужчиной в семье.

Огромная ответственность легла на его совсем еще мальчончьи плечи. Гордо подошел он тогда к матери, положил руку ей на плечо и пообещал:

— Мне теперь, матушка, значит главным быть. Не беспокойся, я позабочусь о вас.

Чего стоило осунувшейся женщине не разрыдаться от его слов — ведают только Боги.

Павлош серьезным парнем уродился, не зря отец гордился им. И в трудную для семьи минуту, он чувствовал на себе огромную ответственность, искренне считая себя теперь главным добытчиком и защитником семьи.

Завсегда старался как можно больше помогать по хозяйству, не давал сестрам тяжелую работу делать. Даже за дичью бывало в лес ходил, когда совсем голодно стало. Отец у них был охотником и успел кое-чему научить подраставшего сына. Но много ли принесет десятилетний малец? Потому паренек напросился к добрым хозяевам «Радушного Вепря» взять его в помощники конюха. Все больше, чем ничего, а так хоть кормили досыта да платили исправно, и порой перепадала от щедрых постояльцев медяшка, а то и полушка[2], если повезет.

Сестра его — Таша, в семье самой старшей была. Ей по весне уже девятнадцать стукнуло — еще немного и перестарком станет, выйдет вот-вот из брачного возраста. И до чего ведь пригожая, а все в девках ходит — к ней уже и свататься почти перестали — отказывает всем. Куда ж тут замуж, когда на твоем попечении больная мать и шестеро младшеньких.

Леона вдруг вспомнила, как видела девушку, радостно гуляющей на торжищах с полными руками покупок. Кольнула неприятная догадка, и стало ей жутко совестно за свои дурные мысли, будто Ташка по глупости или наивности легла в постель к постояльцу.

Не в том, видно, дело было, не в том…

— Эй, ты куды собралася, девка? Вороты-то ищо закрытые! Не пропущу раньше времени, не можно так! — раздался вялый сонный окрик.

Леона, за своими невеселыми размышлениями добредшая уже до ворот, спустилась с коня, собрала в руке поводья и двинулась в сторону ворчавшего стражника.

— Я и не прошу. Подожду, как положено.