Усадьба леди Анны

На таких постах, как у нее, глупые не правят годами, а она, высокородная дворянка, держала этот монастырь в ежовых рукавицах уже почти двадцать лет! Конечно, какое-то время душу свою она сможет потешить, но последствия могут быть слишком серьезные. Потому, устало вздохнув, монахиня укоризненно покачала головой, но принялась объяснять:

-- Дочь моя, в этой жизни бывают обстоятельства, которые нам, простым смертным, не подвластны. Оказав эту незначительную услугу, ты получишь благодарность от некоего высокопоставленного лица.

Лица, поставленного над людьми самим Господом, – значительно произнесла она. – Кто знает, дитя мое, когда тебе потребуется помощь…

-- Вы хотите сказать, мать Аннабель, что сам король…

-- Что за глупости, дитя моё! Ничего подобного я не говорила!

Казалось, что подобное предположение напугало аббатису, она хмурилась и отказывалась что-либо уточнить, продолжая говорить-говорить-говорить. Она льстила и угрожала, но так, что ни одно ее слово не было конкретным. Мать-настоятельница была опытна и скользка, как угорь…

В какой-то момент Анна поняла, что просто тонет в потоке разговора и, уже сдаваясь, желая оттянуть решение, процедила:

-- Я подумаю…

Мать Аннабель удвоила усилия, но тут уж маркиза уперлась насмерть.

Недовольной настоятельнице пришлось отпустить девицу. Раздражение аббатиса испытывала нешуточное, но ей обязательно требовалось уладить дело миром. Немного подумав, она решила зайти с другой стороны. В конце концов, эта девица не так и много может решить даже в собственной жизни…

Морить ее работой, значит, вызвать скандал и порицание вышестоящих.

Но ведь можно действовать аккуратно, не прямо, а окольными путями. Аббатиса усмехнулась: «Если бы глупая девица знала, сколь много их, этих окольных путей!»

Всю неделю после этого Анну будили в четыре утра, таскали на бесконечные молитвы, питалась она на кухне с прочими монашками. Порции ей не ограничивали, но еда была столь постной, что девушка постоянно ощущала голод.

Работы ей никакой не давали, и келью покидать запрещали.

Каждый раз после молитвы снаружи щелкал замок, и открывали его только к следующей молитве. Ни Бертину, ни даже своих фрейлин она больше не видела. Правда, ей положили на стол в келье старую потрепанную рукописную библию.

Хотелось нормальной еды, чистой одежды, минимальных удобств. Ведь даже в туалет она могла сходить только после молитвы, в остальное время, сколько бы Анна ни стучала в дверь, никто не подходил.