Я — Драко Люциус Малфой

Мадам Помфри дала мне Бодроперцовое зелье, может, оно и поможет, но пока горло болит. Чувствую, что ещё чуть-чуть — и начнётся кашель. В груди жжёт от этого снадобья, а дым из ушей и носа просто ужасны. Чувствую себя драконом.

Не пошёл на уроки. Мадам Помфри хотела оставить меня в палате до излечения, но я отказался, обещал принимать зелье исправно, что и делаю.

Но, если честно, уже немного жалею. Будь я в Больничном крыле… может… Грейнджер решилась бы меня навестить? Я бы этого хотел. Сюда она никогда не придёт, даже если я буду умирать.

Интересно, она пришла бы, если бы я умирал?

Голова болит. Надо поспать.

13 февраля.

Я проснулся от того, что эти идиоты, Крэбб и Гойл, чем-то шуршали и хихикали. Горло болело меньше, но голова всё ещё трещала.

Они возились возле письменного стола, что-то обсуждали шёпотом. Я прищурился, поднялся, на часах уже пятый час, значит, уроки закончились. Тихо подошёл.

— Что у вас там?

Они оба вздрогнули и быстро что-то спрятали. Их веселье моментально пропало.

— Ничего, Драко, — Гойл стал красный, как помидор.

— Покажи-ка! — потребовал я. Они с Винсентом переглянулись. — У вас от меня секреты? Это подозрительно.

Грег вздохнул и вытащил из-за спины плотный лист картона красного цвета, из которого было вырезано две фигуры в форме сердца.

— Что за фигня? — прохрипел я, повертев лист в руках.

— Завтра День Святого Валентина, — пробубнил Винс. — Локонс объявил на ЗОТИ, что будет работать… почта для… Валентинок.

Они оба уже были бордовые, как две свёклы.

— И что? — ухмыльнулся я. — Вам-то зачем? Кто ваши адресаты? Десерт Баттенберг и шоколадный пудинг? Они точно ваша истинная любовь! Ах, да! Маффины ещё.

Хотелось посмеяться, но только сил никаких не было. Они потупились.

— И кому вы строчите?

— Никому, — пробубнил Грег.

— Ой! — выдохнул я, закатывая глаза. — Да пиши ты своей драгоценной Паркинсон! А ты, Винс? Готов поспорить — это Булстроуд! Такая же любительница лопать всё подряд.

Крэбб вжал голову в плечи. Значит, угадал. Я сел на стул у стола, а они стояли как два истукана, боясь пошевелиться.

— Чего застыли-то? — с трудом ухмыльнулся я. — Пишите признания своим «возлюбленным».

— Локонс сказал, что можно писать кому угодно и не подписываться, — смущённо ворчал Крэбб.

— И что? — вздохнул я.

— Можно над кем-нибудь подшутить, — коварно заулыбался Гойл.

— Так вы в шутку? — с сомнением спросил я. — Тогда ладно.