Магнолия в твоём саду. Часть 1

— Спасайся! Зло наступает! Ты погибнешь!

Театральные интонации, визгливые завывания…

— Грум? Это ты?

Он пустился бежать, я — за ним.

— Грум! Стой!

Мало кто по эту сторону завесы мог тягаться со мной в силе и скорости, но странный пришелец нёсся быстрее мысли. Я слилась с пространством, растворилась в тенях, стала пустотой, которая везде и нигде... И вновь обрела плоть прямо на пути беглеца, не дав ему шанса уклониться. Если бы он вздумал ускользнуть в зримый мир или перейти за другую завесу, волна, поднятая им, увлекла бы меня следом.

Я была так близко, что могла коснуться его… всего мгновение. А потом он исчез. Не колыхнув пространство, не дав ни единой подсказки, куда направился. Просто был — и перестал быть. Как если бы развоплотился.

Это не Грум. Разумеется, нет.

Домашний сверчок привязан к месту своего обитания — даже за завесой. Он не может отойти от своего Дома, не умеет бегать, как призрачная гончая, и уж точно не в силах исчезнуть без следа в один миг.

И всё же я вышла в мир и кинулась к дому Томаса со всей быстротой, на какую была способна.

Никаких изменений. Всё тот же сгусток тьмы, от которой сводит душу.

— Грум! Ты здесь? Выходи! Томас! Слышишь меня?

Тишина в ответ.

Поспрашивать, что ли, соседей?

Начну со старушки Вильгельмины, если она ещё жива. Помнится, под конец, когда дом слегка ослабил поводок, мы с Томасом хаживали к ней на тыквенный пирог. Михалия знатно пекла тыквенные пироги. Может, и сегодня у неё найдётся что-нибудь вкусненькое.

От предвкушения аж слюнки потекли!

Во всей Ламайе только Вильгельмина и её кухарка знали, что Томас скрывает у себя привидение в бегах.

И с Грязной Лиззи мы поладили без труда. Обычно-то домашние духи чужих не переносят. На дух!

Хорошая шутка. Сейчас расскажу Лиззи — посмеёмся. Вот только…

Мусор на крыльце, пыль на подоконнике, окна не мыты, должно быть, с прошлой весны. Странно. Они же чистюли, все трое! У чопорной Вильгельмины воротничок накрахмален до хруста и бел, как ангельская тога. Михалия, даром что называлась кухаркой, всё время мела, драила, протирала и скоблила.

А Лиззи помогала ей на свой лад: выдувала пыль из щелей, не давала заводиться паукам. Грязной звалась из-за сажи и копоти, навечно приставших к ней в посмертии.

Что тут случилось? Внутри, как снаружи, не прибрано и тоскливо. И чувство надвигающейся беды, от которой надо бы бежать, да некуда.

Второй этаж. Хозяйская спальня… На перинах беспокойно ворочалась постаревшая Михалия. Ни следа Вильгельмины и её книг.