Магнолия в твоём саду. Часть 1

Они же с Томасом из-за книг и сдружились. И Грязная Лиззи не явилась проверить, кто это вторгся в её владения.

Но я знала, где Лиззино гнёздышко — в маленькой старомодной кухне с каменным полом и балками под потолком.

Не в углу, у мучного ларя — к которому много лет назад отчим привязал одиннадцатилетнюю девочку, потом закрыл вьюшку только что затопленной печи и запер кухню до утра, а матери, когда та вернулась с богомолья, сказал, что дочка угорела по неосторожности. Лиззи потом с мерзавцем поквиталась, чуть в петлю не загнала — сам побежал к колотушникам и во всём сознался.

Печь, отнявшая у Лиззи жизнь, и стала местом её силы — пуповиной. А любимое гнёздышко помещалось за печью. Там тепло и тихо, говорила Лиззи. Всё-таки домашние сверчки, даже самые умненькие — чудные создания.

В гнёздышке я её и нашла — тонкую и прозрачную, будто паутинка, растянутая вдоль стены.

— Лиззи!

Она пискнула, юркнула в устье печи и задвинула заслонку.

— Лиззи, это я, Лилия, — так я представлялась тогда посторонним. — Помнишь меня?

Она не отозвалась, не вышла, но мне забраться внутрь не помешала.

Сидела на поде в холодной золе, собравшись в комочек, и раскачивалась, будто неваляшка, твердя еле слышно:

— Уходи. Уходи. Уходи.

— Почему, Лиззи? — вклинилась я в этот монотонный речитатив. — Что случилось?

Зола вокруг девочки взвилась вихрем, ткань мира задрожала, пошла волнами, снаружи что-то брякнуло.

— Он сказал: уходи! Тебе не надо быть здесь.

— Кто сказал — Грум? Призрак без лица?

Лиззи кинулась вон из печи.

Загремела на полках посуда, зажглись над дверями и окнами потревоженные обереги. Слишком много оберегов, Вильгельмина столько не держала. И расставлены в беспорядке.

— Уходи, он смотрит. Он видит. Уходи. Уходи. Уходи.

— Лиззи, что с Томасом, где он? Где Грум?

Она принялась тоненько скулить, и оконное стекло отозвалось дребезжанием.

— Смотрит. Видит. Он голодный. Съест! Съест!

Поскуливание превратилось в высокий, пронзительный вой. Ткань мира вздыбилась, как море в шторм, кастрюли и сковороды с грохотом полетели на пол.

Наверху с охами и криками скатилась с кровати Михалия. Зашлёпали по ступеням босые ступни.

Свихнувшаяся Лиззи заставила лестницу ходить ходуном. Михалия вскрикнула, потеряла равновесие и наверняка сломала бы себе шею, если бы я не подхватила её на руки, не снесла вниз и не положила на пол.

Я проделала это, оставаясь невидимкой — Михалия визжала и брыкалась. Ясно было, что, пока всё не успокоится, слушать меня она не станет.