Мой бесполезный жених оказался притворщиком

Я никогда не была особенно ловкой, но, кажется, со словами у меня все же выходило чуть лучше, чем с вещами.

Я быстро сообразила, что сейчас ляпнет Платон.

Граф же просил тебя – только не в лицо!

– Ой-ей-ей, – причитая и припадая на одну ногу, я схватилась за Платона, вынуждая его заткнуться. – Кажется, я натерла ногу. Боюсь, теперь у меня не выйдет присоединиться к танцам. Как жаль.

***

– Чего я не понял, так это почему ты по-прежнему топчешься возле нас, – недовольно сказал Платон.

Стремясь отделаться от цесаревича я так вошла в роль, что к концу импровизированного представления он уже порывался позвать доктора.

К счастью, мне удалось убедить и его, и Платона, что какая-то мозоль не стоит такого шума. Вдоль стен располагались диванчики, на которых можно было передохнуть, и мы с Платоном пришли к некоему молчаливому телепатическому соглашению о том, что бал лучше всего переждать там.

Почему того же мнения придерживался цесаревич – загадка.

– Тебе лучше? – обратился он ко мне, полностью игнорируя Платона.

– Может, все-таки позвать доктора? Или ректора? Он как-то накладывал чары исцеления на меня, – восторженно продолжил он, – он очень неплох!

Я едва не прыснула со смеху.

То-то обрадуется ректор, когда цесаревич примется на весь зал орать, что тот должен немедленно бросить все свои дела, чтобы налепить пластырь какой-то первокурснице.

И ведь бросит же.

Цесаревич всё-таки попросил.

– Спасибо, Ваше Высочество, не стоит.

– Ты такая милая, – просиял цесаревич, усиливая внешнее сходство со щенком, клянусь, будь у него хвост, он бы принялся вилять им.

Я никак не могла взять в толк, чем именно он так раздражал Платона. Вполне безобидный парень. Можно спокойно выдохнуть и вообще забыть о нем.

– В отличие от кое-кого. Я разрешаю тебе звать меня по имени, – горделиво задрав голову сообщил цесаревич.

– Тебя там в другом конце зала зовут, – меланхолично сообщил Платон, вот уж кто решил по максимуму использовать временную отмену титулов. – Слышишь? Говорят – ах, пропал наш молодой господин, который людям жизни не дает и все время лезет, куда не просят.

Платон держался так, словно после выпуска планировал отбросить коньки.

Оставалось надеяться лишь на то, что у цесаревича память как у золотой рыбки. И надежда эта не была совсем уж безосновательной. Потому что только кто-то не слишком умный мог на полном серьёзе продолжать участвовать в подобном разговоре, да ещё и с каждой репликой понижать градус его адекватности.