Кафетерий для спецназа

За это время Шольта, находившегося на больничном, успели принять в музей МЧС на должность временного экскурсовода, а через три дня с треском выгнать — за вспыльчивость и конфликтность.

Деметриуш привел Шольта в кафетерий после скандала. Усадил за столик на веранде, о чем-то долго шептался, потом отправил прочь, а сам остался с чашкой кофе и плошкой печенья на смальце. Минут через десять явились Розальский с Кшесинским — озабоченные и переругивающиеся на ходу: шел последний день Покрова, прихожане готовились к ночной службе, завершавшейся церемонией Срыва, а полицейские — к усиленному патрулированию улиц.

Увидев, как Деметриуш что-то рассказывает Розальскому, Ханна занервничала. Слов было не разобрать, но ей начало казаться, что полицейское начальство обсуждает ее персону и ссору с Шольтом.

«Не может быть. У них полно других дел».

Захотелось сбежать — на всякий случай — но она не успела. Розальский обернулся, нашел ее взглядом, позвал:

— Подойди на минуточку.

Ханна подошла с нехорошим предчувствием.

Присела на любезно выдвинутый стул, сцепила пальцы.

— Теперь я хочу послушать тебя, — сухо сказал Деметриуш. — Что произошло?

Висица испуганно пискнула. Ханна завела речь о зубной пасте, ощущая, как от Деметриуша повеяло мертвенным холодком неприязни.

— Развлеклась на Покров, — сделал вывод он, не дослушав историю бритвенного станка. — Понял, бывает. Спасибо, что объяснила.

Ханна издала сдавленный звук и замахала руками — нет, мол, не развлеклась.

— А что тогда? — нахмурился Деметриуш.

— Учти, я Шольту за отца, хоть и начальник в погонах, и слежу, чтобы он не вляпался в пустопорожние неприятности. У него проблем по службе хватает, то на отравленный нож напорется, то на бомбу ляжет. Ребенок каждый день внимания требует, ему «подожди» не скажешь. И тут ты со своими выкрутасами. Неделю дразнишь, хвостом виляешь, ни да, ни нет. В чем дело? Не люб? В кровати не потянул? Доходом, положением в обществе не вышел? Сын-довесок мешает? Скажи мне, если его в лоб отшить постеснялась. Не юли, я пойму.

Повторное упоминание зубной пасты заставило Деметриуша громко хлопнуть газетой по столу:

— Сил моих больше нет это слушать.

Ханна ждала продолжения, каких-то итоговых слов, но Деметриуш просто ушел из кафетерия. Это было хуже обвинений в распутстве, словно Ханну застукали за издевательством над ребенком путем отъема конфеты. Розальский с Кшесинским молчали. Ханна перевела на них взгляд и наконец-то сформулировала:

— И он не собирается извиняться.