Мой фальшивый муж никогда не попадается на вранье

За исключением угла, отведенного воздуху, где стояли не только статуи благословляющей Ведании и проклинающего Сонтия, повелителя снов и воспоминаний, но и практически сливающиеся с круглыми, расположенными под самым потолком, витражами статуи вестников.

Я придирчиво осмотрела углы, отведенные для остальных элементов, и несколько раз моргнула, чтобы убедиться, что мне не показалось.

В углу огня была расположена статуя, которая не должна была там находиться.

И вот в чем была проблема, не так ли?

– В часовне пять статуй вестников, – наконец сказала я.

– А должно быть сколько? – нахмурился Платон.

– Четыре. А здесь пять. Включая белую статую Вестницы судьбоносной скорби. Ее уже давно не ставят в храмах. Даже в главном храме ее нет, хотя он довольно старый. А этой часовне лет сорок от силы, как и пансиону, так откуда ей здесь взяться? Да еще и не на своем месте.

Я бы ни за что не обратила на это внимание, если бы это не было буквально единственным, что я знала о богах.

– Но их четыре, – сказал Гордей.

– Я так и сказала. Что должно быть четыре. А вместо этого пять. Левее посмотрите, – я указала на крошечную птичью фигурку, которая привлекла мое внимание. – Так сразу и не заметишь. Потому что она неправильно расположена. Что птица Вечного сада делает в углу Джанарии и Пеклогора? Она не имеет никакого отношения к элементу огня.

Она была чуть меньше других статуй вестников. Явно не принадлежала к общему ансамблю и была принесена сюда кем-то специально.

Но для чего?

– Нет.

Ты не поняла. Их буквально четыре. В углу огня нет никаких птиц, – с изрядной долей сомнения сказал Гордей.

Он уже и сам ни в чем не был уверен, это и понятно. Неважно, как сильно мы старались, у нас не было никакого опыта, так что мы пока не понимали, что считать важным, а что не заслуживающей внимания ерундой, которую можно легко отбросить в сторону.

– Я тоже ничего не вижу, – согласился Платон, выражение лица у него при этом было невероятно грустное, потому что ему во всеуслышание пришлось в чем-то согласиться с Гордеем, и какой же это был позор.

Затем он посмотрел на меня и из грустного выражение его лица мгновенно стало обеспокоенным. – Ты в порядке?

– Да.

– Точно? У тебя глаза краснющие и зрачки сильно расширены.

– Потому что мы в пылище и темнотище.

– Тут не так уж и темно, – оглядевшись заключил Платон.

Но я только отмахнулась от него и выжидательно уставилась на Лукьяна.

– Ты об этом говорил? – спросила я.