Чародейка

Ему вредно, ему положены бульоны и овсяная каша на воде, но жила предвечная, неужели умирающему откажут в такой малости, как яичница с беконом?

Надо только спуститься на кухню, а Дайне велеть, чтоб в комнате порядок навели, а то стыдно же…

Но уходить Райдо не торопился, лег животом на подоконник, осторожно, чтобы не потревожить тварь внутри, и тварь, с которой он постепенно начал сживаться, поняла.

Отступила.

Позволила вдохнуть сырой промозглый воздух. И дождь еще начался, словно по заказу, серый, сладкий. Райдо ловил капли языком, как когда-то в далеком детстве, и по-детски же радовался, что рядом нет матушки, которая запретит…

…а на кухню он спустился к ужасу Дайны и негодованию кухарки.

И яичницу потребовал.

И бульона.

И чтобы козу нашли. Он ведь вчера еще поручил найти козу, но поручение не исполнили.

Нет, определенно, в доме пора было навести порядок.

На чердаке против опасений было сухо.

Пахло свежим деревом, и запах этот успокаивал.

Сумрачно. Свет проникает в узкие чердачные окна, пылинки пляшут, и Ийлэ, вытягивая руку, ловит их.

А поймав, отпускает.

Идет, переступая с доски на доску, осторожно, и дом в кои-то веки молчит. Это молчание… неодобрительное? Он думает, что Ийлэ его предала?

Неправда.

Он первым, но Ийлэ не держит зла. В конечном итоге, стоит ли ждать верности от дома, если старые друзья… не было друзей, никогда не было. Ей лишь казалось, что…

Оборванные мысли.

И лоскуты прежней довоенной жизни из воспоминаний или старых сундуков, что стоят вдоль стены. Ийлэ знает, что в сундуках – ее куклы, и удивляется, как уцелели они.

Дом ведь не умер, держится корнями за землю, дышит паром, выдыхая лишнее тепло в трубу, которая ведет на крышу. Там, внутри, клокочет дым. Ийлэ прежде нравилось думать, что в трубе обретаются драконы. И она, прижимаясь к кирпичу, вслушивалась в шорохи, в голоса их… слышала что-то.

А теперь?

Ничего.

Но у трубы отродью будет теплей. Ийлэ поставила корзину на пол и сама села рядом.

– Ш-ш-ш, – она приложила палец к губам, обветренным и сухим.

И палец этот тоже обветренный и сухой. Мама велела бы смазывать губы маслом, а руки… руки уже никогда не будут прежними. Наверное, это правильно, поскольку и сама Ийлэ тоже не будет прежней.

Она вытащила отродье, завернутое в белые тряпки.

Непривычное.

От макушки больше не пахло лесом, но молоком.

– Тиш-ш-ше, – губы плохо слушались, Ийлэ слишком давно не разговаривала, да и какой смысл в беседе, если тебе не ответят? Отродье точно не ответит.

Мелкое.