Вороны вещают о смерти

Я сделала подклад под входом в кузницу, чтобы выкованные там обереги не имели силы. Не думала я, что Бушуй пускает туда детей и женщин. Но потом заболел ребёнок, а ты взяла и перекинула порчу на сестру.

– Я…

– Знаю, знаю. Все равно виновата я, как бы горько ни было признавать.

Она вновь тяжело вздохнула, покачала головой. Никогда прежде я не видела ее настолько разбитой и подавленной, даже после гибели отца. Никогда прежде она не признавала своей вины и уж тем более не просила прощения. Будто совсем другой человек.

Смерть меняет каждого. Не только того, кто умер, но и того, кто остался.

Я хмуро глядела на нее, хоть это и причиняло невообразимую боль. Слишком много откровений за раз. Но я должна была знать больше.

– Что насчёт подклада под нашим домом?

– А, да это пустышка! – с бледным смешком отмахнулась матушка. – Просто череп и немного соломы, чтобы отвести подозрения.

– Ты и наших птиц, и корову убила, чтобы отвести подозрения?!

Она равнодушно пожала плечами.

– Сработало ведь.

Никто на меня не подумал. А вот если б ты со своими духами, Чернолесом и волхованием не связалась, то и на тебя не стали бы думать. Я знала, что рано или поздно кого-то да начнут подозревать, подклады искать. Тем более, жажду нечисти все сложнее становилось сдерживать. Так что я сделала все так, чтобы на Томиру подумали.

– За то, что она мне не помогла в тот раз, на реке?

Матушка прищурилась, скрипнула зубами. Взгляд стал холодным, а в голосе слышался яд и давняя обида.

– Уж как я удержалась и не сгубила ее раньше, сама не знаю! По молодости она была одна из тех, кто и в меня пальцем тыкал из-за цвета глаз.

С возрастом они посветлели, и ведьма эта успокоилась, но снова песню завела, когда у меня рыжая дочка родилась. – Тонкие губы растянулись в злой усмешке. – Славно я ее проучила!

Хмурая и непримиримая – такой я узнавала ее. Даже будто бы полегчало оттого, что с ее лица сошло это непривычное и почему-то пугающее выражение смирения.

– Ладно Томира, но ведь с ней дети были, – с укоризной напомнила я.

– Все могли погибнуть в огне.

– Да и поделом, – мрачно выплюнула матушка. – Думаешь, мне хоть кого-то жаль? Черна моя душа, давно черна. Ты, наверно, и не помнишь, как в детстве тебя задирали? Как за спиной шептались даже до того, как ты страннеть начала? Я помню каждого. Теперь все они получили по заслугам, все горе познали. Жаль только, не знают, за какие поступки расплачиваются.

Что-то сжалось внутри, заныло.