Пропаданцы

Некоторое время недоверчиво прислушиваясь к себе, девушка посидела неподвижно. Потом вытерла рукавом слёзы, шмыгнула сопливым от плача носом и взглянула на Артёма. Мёртв. Исподволь изнутри поднималась истерика, когда пыталась подавить вылезающее откуда-то хихиканье при воспоминании о детском стишке, который навязчиво лез из памяти: «Всё равно его не брошу, потому что он хороший…»

Два раза. На возвращение.

Они в последний раз поссорились перед сессией. И порешили, что хватит. Всё. Они не пара. Они каждый сам по себе.

Но, когда она готовилась к спецу по вокалу, с трудом найдя не только свободного концертмейстера, но и свободный кабинет на третьем этаже, после репетиции Артём зашёл к ней, будто напрочь забыв об их договоре не видеться, и с досадой сказал: «Дура ты, миледи! Не надо бы тебе останавливаться, выше бы тебе идти – в консу!» Потом-то она выяснила, что он подслушивал за приоткрытой дверью: кабинеты-то на отделении музпеда так устроены, что из коридора пения не расслышать, а тогда сразу резко ответила: «Сам дурак! Какая консерватория – с моими данными? Только на выразительности и выезжаю!»

На спец она готовила «Плач» из Бородина.

Слова помогали – и не раз.

Однажды Ярославна их выплакала из своей души – и вернулся князь Игорь.

Однажды Рита выпела их – и Артём вернулся. Пусть ненадолго. Но вернулся.

Девушка выпрямилась. Кашлянула. Не смотреть на Артёма! Верить, что у него клиническая смерть! Верить!

Связки не смыкались. Первая нота была зажатой. Но Рита упрямо продолжила выдираться, вытаскивая голос из напряжённого горла:

- Ах! Плачу я, горько плачу я, слёзы лью

Да к милому на море шлю рано по утрам.

Я кукушкой перелётной полечу к реке Дунаю!..

Услышав свой голос, хрипловатый, но постепенно освобождающийся от зажатости, девушка, не замечая того, снова заплакала. Слёзы катились по лицу, а она упрямо пела-плакала, время от времени всхлипывая:

- Окуну в реку Каялу мой рукав бобровый. Я омою князю раны на его кровавом теле. – Пела, машинально опустив ладонь на голову, бессильно лежащую у неё на коленях; не замечая, как собственные пальцы нежно и ласково входят в мягкие тёмные волосы Артёма, расправляя пряди.

– Ах, зачем ты, ветер буйный, в поле долго веял? По ковыль-траве рассеял ты моё веселье! – И, допевая-выплакивая последнее слово к солнцу: - Зачем? – опустила голову – и равнодушно приняла оторопевшие глаза Шороха, который смотрел на неё немигающе.

Как равнодушно приняла и движение Артёмовых пальцев, дрогнувших кончиками.