За Гранью любви

— Я не знаю где она, — взвизгнул он, поднимая голову и глядя на Светлейшего глазами побитой собаки, — такой бешеной лисицы я еще не видел, — его взгляд не отрывался от Светлейшего, как бы прося снисхождения, — она в храм пришла сама, одна, — на этих словах от входа в храм, отражаясь эхом от гулких стен, послышалось злобное рычание и все головы обернулись туда, где в дверях, вздыбив шерсть стоял огромный шарг. Стоявшие у дверей люди инстинктивно качнулись внутрь.

Жрец побледнел. — Она оставила зверя у входа, — пролепетал он и вновь повернулся к Светлейшему, — камень ослепил весь зал, — лица жрецов удивленно вытянулись, даже граф удивился, в храме Форагоса камень конечно засветился от прикосновения Рины, но чтоб настолько… — а потом, уже внизу, — уточнил он, — она ударила меня и сбежала…

— Сбежала? — ласково, но как-то ядовито повторил Светлейший.

— Сбежала, — плечи незадачливого жреца поникли.

— То есть сейчас, — продолжил Светлейший уточняя, — в коридорах храма бродит какая-то кашасера? — его голос все повышался, а голова провинившегося наоборот все больше вжималась в плечи. — Там где хранятся реликвии, библиотека, казна, в конце концов… — его голос уже грохотал под сводами, тогда как глаза оставались холодными, оценивающими. С каждым словом Светлейшего, жрец сжимался, съеживался, сникал, Рай же наоборот, со все большим интересом смотрел на эту сцену, и даже поймал себя на том, что губы едва не разъехались в издевательской улыбке.

О, да! Это Рина, только она могла вместо смирения, ударить жреца, что затащил ее в подземелья храма, ударить и сбежать, только почему она не вернулась?..

— Я приношу свои извинения, граф, — Светлейший светски повернулся к Раю и благожелательно улыбнулся, — готов отдать в ваше пользование любую из кашасер храма.

Улыбка погасла не родившись.

— Где МОЯ, кашасера, — Рай едва сдержался, чтоб не кинуться на довольного собой жреца.

— Не расстраивайтесь, граф, — тоном доброго дядюшки продолжил Светлейший, — но белый город слишком обширен, чтоб выйти без провожатого…

Рай побледнел. А жрец продолжил.