По ту сторону жизни

Женщинам она отвечает куда чаще.

Я помню кровь, пролившуюся на алтарь.

Я помню, как уходила из меня жизнь, и ощущение счастья, ведь мой сын будет жить. Почему она отступила? Не знаю. Знаю, что меня нашли там, живой, хотя и обессиленной. А на следующий день Фердинанд заболел. Его сила, почти раскрывшаяся, ставшая уже привычной, покидала его, перебираясь в тело моего сына. Было ли ему больно?

Да.

И страшно.

И муж мой впервые ушел из дома и не возвращался неделю, а после возвращения мы имели тяжелый разговор.

Он нанял лучших целителей, и Фердинанд выжил, однако перестал быть магом. Твой же отец поправился и, более того, его дар, прежде подобный слабой искре, раскрылся. Он стал ярче и сильнее того, который был у Фердинанда, и не знаю, была ли в том воля Ее, но я радовалась.

Пусть кто-то иной говорит о совести и чести, но я радовалась.

Мой ребенок выживет.

И получит то, что по праву должно было принадлежать ему.

И это тоже было вполне объяснимо. Свое мы отдавать не любили, а уж добровольно уступить кому-то… интересно, не по этой ли причине дядюшка покинул родительский дом, едва ему исполнилось шестнадцать лет?

Удерживать его не стали.

Искать тоже.

И теперь я, пожалуй, знаю, почему.

А знает ли он? Я плохо разбираюсь в детях, однако почему-то мне кажется, что девять лет – уже тот возраст, когда происходящее вокруг худо-бедно воспринимается вполне адекватно. Вряд ли дядюшка сумел бы сделать глобальные выводы, но…

Утрата дара.

Такое сложно пропустить или забыть.

Дар – это… это нечто всеобъемлющее, ставшее твоей частью. И свой собственный, нестабильный, я ощущала ясно даже в те периоды, когда он внешне никак не проявлялся.

Забрать дар…

Его блокируют преступникам, насколько я слышала. И слухи об этой процедуре ходят самые разнообразные, однако одинаково отвратительного толка. Главное, что все сходятся на одном: искусственное ограничение дара приводит к скорой смерти его носителя.

Дядюшка был жив.

Относительно здоров, во всяком случае, с виду.