Погода нелётная

В дикой природе виверны редко живут дольше десяти лет, а в боях по статистике две трети погибает в первые два года. Зато вот в таком захолустье, со спокойными ежедневными нагрузками, виверна может проработать и двадцать лет, и тридцать, а отдельные долгожители дотягивали и до сорока. Этому зверю, судя по ороговению задних лап, было никак не меньше лет двадцати пяти, и на своей заслуженной пенсии он дряхлел и ленился.

Зато Рябина была ещё весьма молода, и на Макса глянула косо, а затем сразу замоталась в крылья плотнее.

Переборчивость во всадниках и временная слепота — плохие симптомы для виверны, даже если ей выписали медаль и отвели роль в красивой картинке для газеты. А падать ни с того ни с сего — и того хуже; Макса сразу спросили о причинах, но тогда он отбрехался дурным самочувствием.

Прошло две недели, а ответа так и не появилось. С чего бы здоровому животному пикировать с неба, раздирая себе крылья и чуть не угробив человека? Что за чернота в глазах? И почему теперь она так отбивается от связи, к которой раньше стремилась сама?

А что, если и не в виверне дело? Макс гнал от себя эту мысль, но в темноте и одиночестве можно было вспомнить: вообще-то, он ударился головой.

И далеко не впервые, если говорить честно. Он и прокрался сюда так, чтобы Ромашка… чтобы никто не видел его таким.

— Ну здравствуй, — негромко сказал Макс старому виверну. — Извини, нас не представили.

Вот уже пять или даже шесть лет Макс летал, и ему давно не приходилось вот так глупо трястись перед какой-то виверной!

Как назло, старичок крепко жмурился и никак не хотел просыпаться.

Макс ощущал от него недовольство, вялое раздражение и желание притвориться камушком.

— Ненадолго, — пообещал Макс.

И нырнул в связь.

Несколько ужасных секунд ему казалось: ничего не получилось. Но потом Макс различил сонное безразличие у себя внутри и осознал, что сознание престарелого зверя просто оказалось неожиданно тихим.

Макс открыл свои-виверньи глаза и увидел мир — и самого себя — перевёрнутыми. Расправил звериные крылья, вяло потянулся.

Пошкрёб когтём седой подбородок. Лениво подумал, не стоит ли вылететь, но старичок ответил на эту идею таким унылым смирением, что Максу стало стыдно, и он оставил зверя спать дальше.

Отвернулся.

— Ты не глупи, — строго велел Макс Рябине. — А то тебя спишут в дикие, и будешь до конца дней жрать один мох, как дура.

Он похлопал её по крылу, собираясь с духом. Переступил с ноги на ногу. Влажноватые опилки неприятно впивались в босые ступни.