Лазурь и Пурпур

Лиамея никогда не оставалась одна. Другие наложницы сочились ядом, когда она заходила в покои императора, и давно убили бы ее, если бы не боялись покровительствующего ей Олтара. Никто не заблуждался: немощный, но обладавший абсолютной властью старик не был способен на романтические чувства, и его привязанность к сорокалетней Лиамее напоминала детскую – он искал поддержки, утешения, ласки, доброты и отсутствия осуждения и жалости. Лиамея выслушивала его путанные маковым молоком рассуждения о приходящей зиме с той же почтительностью, что и рассказы о судебных тяжбах.

Император был доволен.

Олтар был доволен.

Не так часто глава службы безопасности дворца спрашивал ее о чем-то, но каждый раз, когда все же обращался к ней, Лиамея рассказывала ему все. Она была готова душу наизнанку вывернуть, лишь бы этот суровый человек, которому она была обязана всем, улыбнулся. Он всегда был с ней внимателен, но не нежен, серьезен, но не жесток. Их разговоры больше напоминали совет.

И все же Олтар, державший в стальном кулаке весь дворец, следивший, казалось, за каждый его углом, делал для Лиамеи множество исключений. Как и все сановники, она, даже не будучи одной из пяти старших наложниц, носила глубоко под кожей запястья спрятанный амулет, отслеживавший любое обращенное к ней магическое действие. Память ее была запечатана блоком. Во время регулярных обходов с поисковыми заклинаниями ее комнатам позволено было не открывать дверей. По настоянию Олтара именно Лиамею лечили первой, если что-то происходило.

Он приставил к ней, безродной наложнице, двух служанок, одна из которых была шепчущей и выполняла все капризы своей госпожи, а когда потревоженные тайным языком защитные контуры взрывались громкой тревогой, приходящие стражники просто уходили прочь, не задавая вопросов.

Словом, для всех, кроме самой Лиамеи, было очевидно: Олтар ей благоволит. Эта ложь, за последние восемнадцать лет многократно раздутая, стоила ей возможности дружить с другими наложницами и считаться своей среди скучающих сановников, но сколько бы раз ее ни повторили все, кому не лень, правдой она от этого не стала.

Все видели в Лиамее лишь его тень – тень, вслед за своим хозяином окружившую умирающего старика плотной пеленой искусственного покоя.

Лиамее не нравилось считать себя лишь марионеткой Олтара, какой бы силой и влиянием он ни обладал, и как бы отчаянно она ни была ему предана.