Рыбья Кровь

Уже к вечеру оба хлыновца ничем не отличались от купеческих гребцов, так же шутили и смеялись, так же слушали и исполняли все команды. Вожак почти ни во что не вмешивался, охотники и Меченый с Бортем самостоятельно разбивали стан, ставили шалаши и ограждение, даже знали, чьи пары будут ночными сторожами. Дарнику оставалось только выбирать место для малого ристалища и проводить боевые занятия. Никто не возражал, на деле убедившись в полезности приобретенной ловкости. Раненые и те старались не отставать.

Изменились лишь некоторые наклонности: если прежде все предпочитали упражняться с мечами, то теперь больше хотели освоить лепестковое копье.

Сам Дарник тоже не прочь был поучиться. Достав парные мечи, примеривался, стараясь вспомнить, как сражался ими в своем сне. Мечи были легкими и удобными, они будто сами просились опробовать себя в поединке. Быстрян, знакомый с этим оружием, показал, как именно нужно изогнутым крюком у рукояти захватывать и выбивать из рук противника любые мечи, клевцы и секиры.

Он вообще оказался неоценимым помощником, этот тридцатилетний гридь, умел читать, знал умножение и деление и охотно занял место Лузги по обучению ватажников словенской грамоте.

Ночью, когда укладывались спать, Черна зачем-то услала Зорьку и задала Дарнику долго мучивший ее вопрос:

– А ты, правда, отдал бы меня лучшему воину из Хлына?

И такое в ее глазах было желание услышать приятный ответ, что он не решился сказать ей правду, заверил, что готов был уже в тот момент устроить хлыновцем ту резню, которую они получили на ладье.

Черна с восторгом кинулась ему в объятия, а Дарник потом долго размышлял: почему женщины такие наивные и почему им так хочется слышать о себе одни хвалебные слова.

Новый день принес еще более приятное плаванье. Майское солнце уже прогрело воду, и путники несколько раз останавливались, чтобы просто искупаться. Но вожак и здесь не утратил свои военные замашки, приказав упражняться в плаванье с оружием.

– Ну вот! И сам не отдыхает, и нам не дает, – пожаловался один из гребцов, чем вызвал дружный смех остальных.

Все жестокое и кровавое было окончательно забыто, раненые шли на поправку, а сидячее пребывание в ладье, побуждало на остановках много и в охотку двигаться.

Если до сих пор окрестные места были дики и безлюдны, то сейчас все вокруг даже без присутствия людей говорило о том, что это край обжитой.