Трофеи берсерков

В памяти появился образ несуразного лица с кривой улыбкой. Губы на лице широко растягивались и низким, сюсюкающим голосом бормотали:

- Угу-угу, ути-пути, чьи тут голенькие ножки, щас буду щекотать!

В ответ маленькая Ада заливалась смехом и дергала ногами, спасая свои розовые пятки.

- Ага-а. Малышка, вспомнила?

Неверяще уставилась на Шнурса. Тогда, давным-давно, он тоже называл ее малышкой и всегда, когда появлялся в поле зрения, заставлял ту малышку смеяться до слез и икоты.

Странные, однако, особенности памяти.

Слишком кулинарные, что ли. То перечное печенье навевает забытые образы из далекого детства, то сладкий напиток помогает вспомнить лицо, виденное в возрасте пяти лет.

- Вы знали моих родителей?

- Знал, да, - карлик пригубил какао и откинулся на спинку кресла. - Я так рад, что ты наконец-то здесь, я ждал этого, малышка. Но я расстрою тебя. Должен рассказать одну очень грустную сказку с плохим концом.

Аду в детстве не баловали историями, и что-то подсказывало, что не понравятся они ей.

Но выслушает до конца, пересилит себя и такое трусливое желание зажать уши ладонями.

Шнурс еще раз тяжело вздохнул и тихо начал:

- Жили-были два брата - Ханнес и Марек. Сильные, умные, во всем клане не было им равных. Росли вместе, вместе учились и искали свой путь. Стояли плечом к плечу против соперников сначала в детских играх, а потом и во взрослых. И вот однажды старший из них стал королем, великим, сильнейшим, все перед ним трепетали. И владыке это нравилось. Безграничная власть меняет.

Он свято уверовал, что он вершина мира и все под этим бескрайним небом для него. Отравленная душа, которая пойдет на все, лишь бы удержать свое место на троне.

Последние слова Шнурс выплюнул, будто те, как кислота, жгли горло.

- Таким не нужны свободные и мыслящие подданные вокруг, нет. Таким нужны покорные рабы, без лишних вопросов исполняющие приказы. Ханнес стал избавляться от всех, кто был мало-мальски способен ему противостоять. В том числе и от родного брата.

Шнурс сбился с размеренного ритма, тишина между фразами становилась все продолжительнее, а скрипучий голос все тише. Невидящим взглядом уставился на языки пламени в камине. Впрочем, как и Ада. Глядеть друг на друга слишком тяжело. Смотреть в глаза и говорить, смотреть в глаза и слушать слишком больно.

Ада сидела, не шелохнувшись, побелевшими от напряжения пальцами сжимала кружку с остывающим напитком и, как и предполагала, не могла вымолвить и полслова.