Останься со мной

Делать нечего, пришлось Василисе в печь лезть. Поставила колено, следом еще одно. Согнулась в три погибели и протиснула себя. Внутри и впрямь оказалось просторно, парко и, что уж совсем странно, светло. Чудка захлопнула заслонку и прислонилась к ней спиной. Василиса растянулась и закинула руки за голову, разглядывая удивительное место. Время вытянулось карамельной патокой. Стенки мерцали, словно звезды на ночном небе. Вновь накатило блаженство. Захотелось закрыть глаза и заснуть.

— Исключительно на собственных наблюдениях мир не познаешь! – ответила Василиса, скорее себе, чем старухе.

— Начни с малого. С себя, — прогудело снаружи.

— Я — не мир.

Заслонка заскрежетала. В просвете появилось плоское лицо чуды.

— Ты уверена? Ладно, вылезай. Из тебя каши не сваришь.

— Правильно говорить «с тобой».

— Одними правильностями сыт не будешь, — хозяйка протянула Василисе одежду. Боярыня приняла ее на этот раз без пререканий и принялась натягивать.

Расчесала и переплела косу, убрав ее наверх. Волосы больше не мокли.

Но оставлять накосник не хотелось. Он, словно единственный мост, связывал ее с прошлой жизнью. С родным миром. С тем, чего она так легко лишилась.

«А было ли там хоть что-то стоящее? То, к чему можно вернуться? Дом? После смерти матери он стал чужим. Семья? Велимир был моей семьей. Чаще в мечтах, чем наяву, но и этого больше нет. Служба? Да, я люблю лекарское дело, но каждое проигранное Макоши сражение отставляло кровоточащую рану на сердце. Я ведь могу назвать по имени каждого, к кому Двуликая повернулась костлявой стороной.

И помню задорный взгляд ее живого глаза, уставленного на меня. Живи и помни, Василисушка, всех, кого не спасла. Поэтому, может, Велимир и прав был, предлагая домашнюю практику. Выла бы, на стену лезла, а личный погост не полнила».

Чуда внимательно наблюдала за тем, как Василиса повертела накосник, потом взяла его за концы ленты и повязала, словно бармы, на груди. Спрятала под блузу. Повернулась вся сосредоточенная, но при этом, по глазам видно, ничего так для себя не решила.

Нет якоря. Как такую в Навь пускать? Сгинет, заблудится. Ведь хорошая девка, неглупая, да только много в ней шелухи наносной. В таком возрасте всякий раздвигать границы должен, ставить под сомнение степенность мира, давая тем самым ему новый импульс развития. А эта укрылась за масками зримыми и невидимыми, и не поймешь, где живая девка, а где морок. Только на Щуров надежда. Если чахнет поросль, питать нужно корни. Так и тут.