Останься со мной

Куда полез Оган, а главное — зачем? Какое ему дело до ее бед? Но нет же, дал обещание и пошел его исполнять, лишь собственным словом гонимый. А если и впрямь родной отец отправил ее в Навь, подстроив смерть Велимира, то ждет змеича большая беда.

«Эх, и весточку не пошлешь. Вот дуреха! Ночью надо было не в тепле мужских рук нежиться, а отговаривать».

Ее душевные переживания прервал меч: «Ты будешь за работу браться? Рубахи, знаешь ли, сами себя не постирают. Прошло время размышлений, настала пора действий.

Давай, бегом».

— А ты мне разве не поможешь? – Василиса все еще пребывала в ночных думах.

Если бы клинок мог закатить глаза, то непременно сделал бы это.

«Ну, я точно не похож на родовую куклу, а ты не напоминаешь мне деву в беде. Так что сама справляйся. Ведьма ты или погулять в Навь вышла?»

Ведьмой себя Василиса не ощущала, но за работу пришлось браться. Она отворила дверь в чулан и едва успела отскочить от обрушившейся на нее горы грязного белья. Огляделась. Выудила из-под стола старую корзину, вытрясла из нее пауков и сгрузила одежду.

За бочкой с огурцами нашла рубель, а в подклети ступу, доверху наполненную крепким щелоком. Все это снесла к ручью. Опустила руку в воду и тут же отдернула. Не вода, а лед жидкий.

— Так я только пальцы себе отморожу, — Василиса задумчиво посмотрела на ручей. Журчит себе, искрится. С одного бережка нечто, на заводь похожее. Если камнями обложить да мхом заткнуть, то вода почти сочиться не будет. Сказано – сделано. А пока суд да дело костерок разожгла.

Ни трута не понадобилось, ни тряпицы. Однако стоило один раз кремнем провести, как запрыгали веселые искры, накинулись на сухие ветки, стали их грызть, да камни калить. Те камни если в воду кинуть, нагреют ее. А следом можно щелок лить, да рубахи бить.

Но стоило взять первую одежду, как перед Василисой закружились чужие дела, мысли, речи.

Боярыня услышала, как наяву, голос мачехи. Вот та считает гривны, вот кружится возле зеркала, примеривая новый туалет.

Вот рыдает, уткнувшись в подушку, узнав, что боярство у ее мужа не наследное и сыну его не передать. Василиса отняла руки. Отдышалась, посмотрела на надутую, словно рыба-еж, рубаху.

— Вот оно значит, как... выстирать, стало быть… чтоб лучше прежнего стали. Ох, заботлива матушка Двуликая, ничего не скажешь.

Но делать нечего, пришлось, сцепив зубы, оттирать липкие пятна чужого высокомерия, жирные подтеки праздности и заскорузлую ржавчину злобы.