Обсидиановое сердце

Брякнули оковы, что позволили ей высвободиться и подтянуть непослушные ноги ближе. Но вместо радости она сжалась, как раненный зверь. Будто не свобода ожидала ее, а скорая казнь.

— Гвин! Гвин! — торопливо позвал ее адепт, силясь успокоить. — Все хорошо! Это я! ВарДейк. Меня послали найти тебя.

Он хотел дотронуться до нее, но она не позволила. Лишь спустя несколько мгновений Гвинейн Гарана, наконец, смогла немного успокоиться.

— Крис? — с недоверием переспросила девушка.

Адепт напрягся. Человеческий голос не бывает таким. Безжизненным и едва уловимым. Так звучит шелест сухой осенней листвы, гонимой ветром по дороге.

— Это правда ты?

Девушка судорожно вздохнула. Она прошептала что-то еще, но адепт не разобрал.

Все его внимание занимали маленькие белые клыки, что выглядывали из-под ее верхней губы.

Он немного приглушил свет светлячка. Наклонился ниже, всматриваясь в изможденное лицо боевой подруги.

Гвин медленно подняла на него глаза. Мутные. Как у выброшенной на берег рыбы.

— Mutatis mortuis, — едва слышно произнесла она, словно прочла мысли адепта. — Мутация мертвеца. Уже ничего нельзя сделать.

ВарДейк облизал пересохшие губы. Он старался не паниковать. Собирался действовать четко по уставу, как и всегда. Но устав Академии в таких случаях требовал одного: если проклятие необратимо и точка невозврата миновала, жертву необходимо умертвить наиболее гуманным образом.

Оставалось узнать насчет точки невозврата.

— Тебе… давали пить человеческую кровь?

Она медленно кивнула.

Беззвучные слезы потекли по бледным щекам.

В ответ ВарДейк тихо выругался. Шотель в его руке еще никогда не был таким тяжелым.

Да. Устав требовал убить проклятого, если невозможно иное, дабы избежать новых жертв и распространения проклятия, каким бы оно ни было. Не говоря уже о вампирской скверне.

Но что, если шанс на исцеление есть, пусть и совсем маленький? Что если все зависит от «целителя»? В любом случае, медлить нельзя. Требовалось срочно принять решение.

Крисмер протянул руку. Коснулся виска девушки. Зашептал, призывая чары.

Его пальцы были теплыми. Живыми. А прикосновение — бережным.

Гвин обмякла, а затем отключилась.

— Прости, милая, но ты будешь только мешать, — пробормотал он.