Чужой мир - мои правила

— Петух, он мужского роду, как он яйцо снесет?

— Это ты у василиска спросишь. — Огрызнулся Светозар. — Я подобного не знаю, я тебе ни бабка повитуха.

— Раз в сто лет, боги дозволяют петуху яйцо снести. — Раздался хриплый голос, и в круг, тускло освещенный костром, вошел невысокого роста горбатый лысый мужик, в затасканной серой хламиде. — Потом из ближайшего болота самая большая жаба прибегает, и то яйцо высиживает, непременно в навозе, ну а тот птенец, что вылупляется, в благодарность видимо, жабу ту первой, и съедает, ну а опосля ужо все то, что на глаза показывается.

Жуткая зверюга. Морда петуха, тело змеи, а лапы лягушки. Все на что посмотрит, в камень обращается, и вечно голодный. Но боятся нечего. Сгинул недавно. Сам на себя в пруду, в отражение глянул, и окаменел. До следующего яйца еще лет тридцать ждать.

— Ты кто? — Выдохнули одновременно Светозар, и Храб.

— Я-то? — Мужичек присел на корточки у костра, и протянул к нему белые как мел, морщинистые ладони. — Зовите как хотите, хоть чугунком, только в печь не сажайте.

— Хриплый смех прокатился ознобом по плечам друзей. — Он резко поднял голову, и пристально посмотрел жутким взглядом отражающегося костра, в глаза Храба. Тот внезапно сник, и блаженно улыбнувшись сел рядом. — Вот и молодец. — Вытянулись клыки из раскрывшейся пасти существа, о котором предупреждал домовой, и оттуда, где должен быть нос, а красовались лишь две черные дырочки ноздрей, раздалось вожделенное сопение. — Давно тут человека не было, проголодался жутко.

Храб потерял счет времени. Его ничего не интересовало, кроме желания появившегося ниоткуда нового хозяина. Такой красивый, волевой, как такому не служить? Любую похоть готов выполнить парень, а тот много и не требует. Посидеть тихонечко, да голову наклонить. Чуть-чуть кровушки своей отдать, этому милому существу. Оно голодное, вон какое худое, и бледное, истощало все, одни кожа да кости, пусть чуток попьет, не жалко, у Храба юшки много, и она вкусная.

Поделится со страждущим надо.

Он сидел мечтательно улыбаясь, и монотонно покачивался, вперед-назад, как маятник. Голова сама собой склонилась, оголив из-под ворота шею с вздувшейся артерией:

— Давай. Пей. Все ради тебя сделать готов. —Прошептали побледневшие губы. Еще миг и клыки ырки вопьются, а губы присосутся к вожделенной добыче вытягивая до последней капли жизнь. Нет у нелюди жалости к человеку, он для нее только пища.

Поменялось все мгновенно.