Чужой мир - мои правила

Глава 4 Все равно женюсь

— Что ты творишь! — Глаза Перуна метали молнии, а голос разрывал пространство раскатами грома, и летел в ухмыляющегося и ни грамма, не переживающего по этому поводу стоящего напротив Леля. Глава пантеона был зол, нет, он клокотал рвущим душу бешенством. — Как ты посмел коснуться своей мерзкой дудкой души моего внука? Ты ничтожный «певунчик», пустой любитель любовной романтики!!! — Как ты посмел поселить в душе мальчика любовь?!

— Ну, во-первых, не дудки, а свирели. — Усмехнулся парень, а во-вторых, не «певунчик», а бог любви, а, в-третьих.

— Лель вдруг резко подскочил к трону и рявкнул прямо в лицо бога грома так, что у того зашевелились волосы в бороде. — Тебе ли старому маразматику не знать, что моя музыка не действует даже на простых жителей кромки, как можно зная это говорить о богах? Она создана только для смертных, а твой внук, хоть и изгнан, и возможности его заблокированы, но он все также остается богом. Моей вины в чувствах Богумира нет. Не сбрасывай на меня вину. Ты сам решил отправить его на исправление в Явь, а я всего лишь помог в этом. То, что он влюбился, простая случайность, банальная нелепость. Я не при чем.

До прихода сюда, Лель думал, что его вызвал к себе громовержец так, как вызывает обычно начальник подчиненного, как глава пантеона, по важному делу вызывает работника, а оказалось, что он, как обычный, брюзгливый дед, пригласил его на семейный совет, как не справившегося со своими обязанностями воспитателя непутевого внука. И осознание этого раздражало.

Бог любви и страсти не любил, когда смешивали личное и служение.

— Ты хочешь сказать, что мой сын сам, без твоего вмешательства, влюбился в эту уродину? — Подскочила присутствующая здесь Морена, покрывшись мраком праведного гнева. — Он, с его утонченной душой, с его врожденным чувством прекрасного, с божественным началом наконец, в эту обычную, недалекую, глупую девку-крестьянку? Я могу в конце концов поверить, что у него есть к ней определенное чувство вины, за содеянную по глупости шалость — жалость к уродству, в котором он непосредственно виноват, но любовь, это уже через чур.

Человеческая любовь... — Она брезгливо фыркнула. — Такого не может быть. Он бог, и он выше этого.

— Не совсем обычную. Она всё-таки дочь богатыря, воеводы, друга князя, не пережившего, в свое время смерть жены, добровольно бросившего службу, и ушедшего в забвение. — Усмехнулся Лель и вдруг стал серьезным, что случалось с ним довольно редко.