Одна Зима на Двоих

— Ты можешь отвернуться? — в сердцах простонала она.

Темные брови насмешливо поднялись:

— У тебя остались какие-то секреты? Или за то время, что мы спали появилось что-то новое?

Щеки запылали еще сильнее:

— Пожалуйста! — она не знала, куда деваться от стыда.

Хасс немного помедлил, потом недовольно цыкнул и откатился на противоположный край. Ким тут же отвернулась, чтобы не видеть, как он встает. Взгляд только скользнул по рельефной спине и зацепился за красные полосы на широких плечах, которые оставила она.

Тут же вспышкой опалило воспоминание, как впивалась ногтями, выкрикивая в страстном забытьи ненавистное имя.

О, Трехликая.

Пока он совершенно невозмутимо натягивал брюки, Ким подхватила рабскую робу и, едва не попав головой в пройму рукава, торопливо ее натянула. Правда задом наперед. Разнеженное от ночных ласк и доселе неведомого наслаждения тело мелко дрожало, все еще откликаясь на отголоски ночного безумия, не слушалось.

Проклятье!

— Иди ко мне, — раздался голос Хасс, вызывая спазм в груди и миллион колючих мурашек вдоль спины.

Старательно отводя взгляд в сторону, Ким сделала несколько осторожных шагов. Проклятый кхассер так и не потрудился надеть рубашку. Стоял перед ней босой, в одних брюках, низко сидящих на бедрах. Его руки, с четко прорисованными линиями вен, могучая грудь, темная полоска волос, бегущая вниз от пупка — все это напоминало о том, что произошло между ними ночью. Предательский румянец снова расползался по щекам, а мучительный грохот сердца, казалось, был слышен даже в другом конце лагеря.

Она остановилась рядом. На расстоянии вытянутой руки. Стоит только захотеть и можно прикоснуться, зарыться рукой в волосы цвета зрелой пшеницы, уткнуться носом о впадинку над ключицей, почувствовать ее аромат. Можно, но Хасс сдержался.

Очарование ночи растворилось, и пришло время разбираться с проблемами, а бродяжка теперь никуда от него не денется. Он будет прикасаться к ней столько сколько захочет, когда захочет.

Исследовать каждый сантиметр нежной кожи, мягкость губ, тонуть в омуте кошачьих глаз, подернутых дымкой желания. Зверь внутри него снова одобрительно заурчал и оскалился, облизывая острые клыки.

— Стой смирно, — приказал он и взялся за медный ошейник, окольцовывающий ее шею.

Ким даже не поняла, как это произошло, но металлические оковы, которые она ощупывала каждую ночь в попытках найти стык и разомкнуть его, просто распались от прикосновения кхассера.