Одна Зима на Двоих

Сладким, как мед, но с нотками горькой ненависти. Убийственное сочетание, способное вскружить голову. Уже вскружило. Он хотел ее себе всю, хотел знать, что у творится у нее в голове, хотел для себя все ее эмоции. Выпить до дна каждую, пусть даже это и ненависть. Зато его.

Сам поморщился от этих мыслей и едва заметно тряхнул головой, пытаясь отогнать наваждение. Глупость. Слабость. Нет смысла.

Зачем ему эмоции какой-то рабыни, которую через неделю отдаст на растерзание императору и даже не вспомнит, как она выглядит? Имени не вспомнит?

Не нужна.

Схватить за волосы цвета зрелой пшеницы, намотать на кулак и нагнуть, прижав лицом к столу. Содрать эти некрасивые панталоны, забрать то, что хочется. Грубо не задумываясь, не заботясь о том, какого ей.

Он накручивал, пытаясь разогнать по венам ярость, убедить себя в правоте, а между тем рука вернулась к шее, нырнула в волосы на затылке.

Просто рабыня. Игрушка. Он в своем праве, может делать что хочет.

Сжал кулак, запрокинуть голову.

Ким не противилась. Все так же с прикрытыми глазами, кусая алые губы, позволяла ему это делать.

Мужской взгляд впился в бешено пульсирующую голубую венку на шее. Такая нежная. Медленно, будто через силу Хасс склонился ниже, почти уткнувшись в нее носом, дурея от пряного аромата.

— Ведьма, — хрипло выдохнул, слегка прикусывая кожу, — признавайся, ты ведьма?

— Нет, — Ким едва держалась на ногах, — лекарка, слабая. Почти ничего не умею.

— Тогда почему каждый раз рядом с тобой у меня в голове происходит затмение?

— Я не знаю, кхассер.

Кулак сжался сильнее, натягивая волосы на затылке, и Ким со стоном прогнулась назад, откидываясь на горячее плечо. Этот стон прошелся по обнаженным нервам, добивая остатки самообладания. Резко дернув ее за руку, развернул ее к себе лицом. Потому что хотелось видеть глаза, то, что отражалось в пленительной зелени.

Ким с трудом сглотнула. Рядом с ним так тяжело находиться! Он всего лишь держал чуть выше локтя, а такое ощущение будто заполнял собой все вокруг.

Она снова зацепилась взглядом за мутную каплю, сорвавшуюся с его волос на широкую грудь, и не сдержала удивленный возглас:

— Твои раны!

Не удержалась и прикоснулась к ярко алым рубцам на том месте, где еще недавно кровоточили разорванные края.

Хасс поджал живот, чуть не выругавшись вслух. Какие раны? Он уже давно забыл о них! Имело значение только это легкое прикосновение.