Ненависть и свет между нами

Мелькнуло на миг изломанное трансформацией тело, покрытое коркой чешуи, массивные лапы, длинная шея с узкой головой, мигнули и рассыпались искрами перепончатые, как у ночных летунов, крылья. Хлынувший в стороны горячий воздух сбил капюшон с головы илфирин, снежно-белые волосы, сверкая, взметнулись над плечами.

Кто-то кричал, хрипя и задыхаясь. Может быть я. Потому что он снова держал меня. За горло. Ноги подламывались. Серебряные когти ранили мне лицо, не давали упасть, а с моих рук, где был ожог и где мертвое железо вскрыло ладонь, и на шее, где когти илфирин проткнули кожу, било светом.

Мой брат осыпáлся пеплом на камни, а я сияла.

Огненный дар – проклятие. И моя вина. Если бы я не забыла подарок, ему бы не пришлось меня догонять. Но я забыла, и он догнал. И ушел, как и обещал, а я не удержала. Он всегда был скор на слова и поступки, носил мне цветные стекляшки и придумывал глупые прозвища, у него были горячие руки и глаза-свечи. Он хотел спрятать мой свет и выдал себя. Я его выдала. Я взяла фигурку не той рукой.

Для анализа любая рука подойдет, а печать ставили на левую.

Пламя стихло и исчезло. Камни, где бушевал огненный вихрь, спеклись. Гладкая вогнутая чаша, отороченная по краю серым, разноцветная и пестрая, как яшмовый срез, остывая, потрескивала.

Вот откуда у него было столько цветного стекла. Он сам.

Меня накрыло тьмой. Это убийца сдернул плащ со своих плеч и, свернув меня, как куклу, толкнул в руки подбежавшим по кивку охранникам.

– Увести. Держать отдельно.

Где наместник? Подготовьте списки всех, кто остался с печатью за… последние двадцать лет и перепроверьте.

– Нетленный, за двадцать? До ночи провозимся. – Говоривший грубо держал меня за плечо, прижав волосы под плащом. Тянуло. А ладони дергало. Стягивало кожу на лице от подсыхающих слез. Глотать… больно. Но это только снаружи. Внутри было пусто.

– Значит выедем ночью. Почему она все еще здесь?

Меня повели в Первый дом. Еще до ступеней я шла сама, потом темному пришлось меня почти на себе тащить.

Мы прошли строение насквозь, снова спустились.

Соленый пустырь, на котором никогда ничего не росло, кроме горьких трав и живых камней, был занят мобилями. В один из них, размером с наш сарай для дров, меня, открыв отъехавшую в сторону дверцу, и толкнули. Я села на пол в узком коридорчике. Руки болели, и я спрятала их между животом и подобранными коленками.

– Дверь в уборную прямо за тобой, спальня напротив. Койку любую выбирай. Можешь хоть все.