Ненависть и свет между нами

Он и сам был холодный, хотелось лбом прижаться, как к корпусу мобиля. Я качнулась навстречу.

– Терпи, – повторил илфирин, едва шевельнув ртом, а у меня ноги подгибались даже от этого, едва уловимого звука, который резонировал с вещью, что пряталась под тентом, уже закрытым на все кольца.

Ноздри тонкого носа вечного вздрагивали, под верхней губой стали заметны иглы клыков. Блеклого света от ограды и мелких светильников по углам мобиля было достаточно, чтобы видеть, но поднять взгляд выше, к глазам, моих сил не доставало.

Их едва хватало на то, чтобы… терпеть.

Стояла я наверняка лишь благодаря рукам илфирин. Смотрела на волосы в искрах капель, будто в них снежинки таяли, и жадно, со всхлипами, вдыхала прохладу со вкусом талой воды и первых цветов, что распускаются прямо под снегом. Смотрела, как с пальцев, что обхватили мои запястья, сочится блеклый, похожий на рассветную дымку, свет и гаснет, растворяясь, впитываясь.

Боль ушла вдруг и из меня будто кости вынули.

Повело.

Не удержалась.

И правда – как камень. Только… живой.

По телу вечного пробежала мелкая дрожь, в груди глухо толкнулось. Когти серебряной руки придавили мне плечо у основания шеи, одно движение и проткнут.

Сейчас… Сейчас возьмет…

Я хочу, чтобы…

Он перехватил, сдавил плечи, отстраняя меня. Моя голова, как у тряпичной куклы, мотнулась назад, подставляя горло.

Он склонился. Высокий, как Юрай, или даже выше. Шумно вдохнул, едва касаясь краешками клыков там, где под кожей неистово билось.

Я втягивала воздух короткими судорожными рывками, мучаясь от того, что он все никак не…

– Терпи, – вновь сказал нетленный, снова смотал плащом, капюшон накинул, подхватил как ребенка.

До входа в бокс оказалось всего четыре шага, а я шла целую вечность. И все эти четыре шага – целую вечность – он нес меня, так и не тронув.

Отнял только боль. Внутри, уже в мобиле, усадил на постель, вернулся с перевернутой мною аптечкой. Выпутал из плаща руки, вялые и безвольные ровно до момента, как он вновь коснулся голой кожи.

Жалкие звуки, всхлипы и мольба в голосе, который точно был мой, и мучительное притяжение. От притяжения было так же больно, как от воспалившейся раны и так же пульсировало. Казалось, что я схожу с ума.