Ненависть и свет между нами

Можно было жить, – поправился темный, чуть пожал мои заледеневшие пальцы своими сухими и грубыми, отпустил. – Недалеко от Навьгорда. Было.

– Было?

– Темный всплеск и агрессивный штамм тлена. Остались только светлые.

Я обернулась. Пехт был сер, будто поменялся местами с собственной тенью. Вряд ли ему вообще можно было подходить ко мне. Да и не похоже, чтобы он собирался, ведь мы попрощались сутки назад.

– А вы?

– А я шел с караваном в пустошах.

Теперь мне хотелось вернуть ему слова утешения, таким сделалось на миг его лицо, но не успела.

Отвел взгляд, отвернулся. Боялся сочувствия? Прямо как Юрай. Тот тоже считал, что покажется беспомощным или слабым. Но мама в такие моменты была настойчива, и когда обнимала, всякое желание бузить и сопротивляться пропадало.

Иногда думалось, что мне утешений достается больше, чем Неже или Юраю, и брат с сестрой немного завидуют. Мама мало говорила, была молчаливой, но взглядом могла сказать больше, чем иные словами, и отец часто шутил, что ему досталась идеальная жена.

А еще она была из Лив, того самого места, которое назвал Пехт. Редко, но случалось, что в Идир появлялись новые люди, вот и маму так привезли.

– Не забывай, светлячок, – криво улыбнулся темный.

– Я… Я забыла, мастер Пехт, – попыталась улыбнуться я, но улыбка по ощущениям вышла, как у самого Пехта, такая же кривая. – Я забыла плащ, что мне нетленный оставил. Хотела забрать и не успела.

– Ребенок… Брата лучше помни, и его огонь.

– Почему именно это?

– От огня будет свет, а от света – тень, и тень будет прятаться во тьме от огня и света, и всякий огонь, кто бы его не зажег – это огонь Хранящей, – заговорил бывший ведьми́н шелестяшим шепотом, словно он – эхо чьих то слов или его устами говорит другой.

– Но не всякий свет – от Ее огня, и нет от того света ни тепла, ни тени, и тьма не приемлет его, ибо нет в нем тьмы, только вечно голодная бездна.

Он взял мою руку и вложил в нее что-то маленькое и твердое. Бусину? Камешек.

– Мастер Пехт… Ворн…

– Ш-ш-ш, – сказал темный и приложил палец к бледным губам. – Вот теперь я обернулся.

Грани. Юрай

Нежа была мамкина, он, Юрай, отцов, а мелкая общая, и выходило, что толком ничья. Тогда Юрай решил, что она будет его. Не сразу, а в тот вечер, как отец заставил бросить в камин игрушку, которую сестрица выменяла у полоумного сказителя. Нашлось бы что в карманах взамен – не бросил бы, но карманы, как назло, были пусты.