Отравленные морем

— Пошевеливайтесь, дурни, у нас масса работы! На днях из Венетты уходит большой корабль в сопровождении трех галер, да еще сегодня-завтра городской совет собирался устроить траурное шествие на площади Трех Грифонов и мистерии, прославляющие славу Венетты. Дож, похоже, желает продемонстрировать, что никаким фиескийцам нас не сломить.

Его лицо раскраснелось от возбуждения:

— Вечером к Пьяцетте слетится толпа народа! Толстосумы будут сидеть и ждать еды, так что расстарайтесь как следует! Пьетро, дай ей нож и доску, пусть чистит рыбу.

Что? Почистить целую корзинищу рыбы?! Однако моих жалоб никто не слушал. Меня тычком отправили к столу и подвинули грязное ведро для рыбьих потрохов. Следующие два часа протекли довольно однообразно. Когда корзина, наконец, опустела, мою спину ломило, платье спереди было все в грязных пятнах, а от рук пахло не лучше, чем на заднем дворе харчевни, который был своего рода зловонной летописью кухонных подвигов Бонифачо.

Сам трактирщик тоже немало досаждал мне своим присутствием: забирал выпотрошенные тушки, уносил их на жаровню, изредка поругивая стражников: «чтоб их бездонные глотки пересохли!» Покончив с рыбой, я надеялась немного отдохнуть, но не тут-то было.

Работа на кухне не переводилась. Едва я помыла руки под уличным насосом, к которому меня проводил второй служка, так как Бонифачо велел им не спускать с меня глаз, как мне нашли новое дело: всучили ступку и приказали растолочь перец. Мои глаза тут же заслезились от перечной пыли. Потом понадобилось сварить рубец для похлебки, выскоблить свиную голову, ощипать уток, замесить тесто для оладий... Это был какой-то нескончаемый парад еды! Оба повара обращались ко мне «слышь, ты!» и на робкие попытки наладить отношения даже не откликались. Никто из них не спросил моего имени — в самом деле, зачем утруждать свою память знакомством с какой-то поденщицей!

Одно хорошо, на кухне господина Бонифачо можно было не бояться помереть с голоду.

Вон, Пьетро себе какое пузо наел! Вертясь, как юла, я успела-таки ухватить две оладьи и попробовать варево из каждой кастрюли.

То, что на улице уже вечер, я поняла лишь тогда, когда в закопченных окошках посинело, а второй помощник, которого я мысленно прозвала Курчавым, принялся зажигать масляные светильники на стене. В обеденном зале было шумно. Каждый раз, когда распахивалась дверь, в кухню врывался новый всплеск голосов.