Ошибка берегини

«Ту девушку» звали Ана Селина, и она не читала книг на самиздате. Скорее всего, она вообще давно уже книг не читала — судя по по тому, как отзывалась ниточка к ее сердцу, которую берегиня по-прежнему упрямо держала. Ана уже несколько лет жила в Столице совсем одна и платила психологу за то, чтобы рыдать в подушку на сессиях. Атка написала для нее книгу, чтобы указать правильный путь, но Ана, скорее всего, погибнет, не сумев выбраться из той непроходимой тьмы, в которую забрела, доверившись не тому мужчине.

— Я не придумываю судьбу, — размеренно ответила Атка, поворачивая в руках наполовину опустевшую белую чашку и следя за тем, как меняется рисунок кофейной гущи и пенки от малейшего движения.

— Я ничего не могу «придумать», я же не человеческий писатель с фантазией.

— Я о том и толкую, ты не слушаешь? Представь, что где-то в другом городе живет другая ушибленная берегиня и пишет о тебе книгу, чтобы что? Показать тысяче людей, как ты ошибаешься!

— В чем же моя ошибка?

— В том, что ты учишь других, не научившись сама, очевидно же! — расхохоталась Марка и хлопнула ладонью по колену от избытка эмоций.

Кофе при этом она не расплескала — как-никак ее племя испокон веков повелевает водой. Кикимора могла бы перевернуть чашку вверх дном и все равно сберечь драгоценное содержимое. — Но я говорю не о тебе-тебе, а о тебе-вообще, так понятнее? Вот та твоя персонажка — она натерпелась в жизни лиха: и от родичей ей любви не перепало, и первый же любимый потешился и предал... и чего ты хочешь от нее? Вот узнает она себя в твоей книжке и чем ей это поможет? Просвет увидит в своей жизни, думаешь?

Атка не спешила отвечать, просто глядела на Марку и думала, что встрепанная, как сердитая птаха, кикиморка в своей сбившейся набок и чересчур объемной полосатой футболке выглядит совершенно по-человечески.

Если ни в глаза и ни на Дремлющее око на серебряной цепочке не смотреть, то можно поверить в девочку-подростка, которая прочитала тяжелую для восприятия книгу и злится теперь, что ее заставили что-то почувствовать. Еще и человеческая кухня с нечеловеческим бардаком довершала картину, доводя ее до совершенно абсурдной правдоподобности.

— Если бы ты обо мне хоть половину того же написала, я бы нашла тебя и убила, чтоб неповадно было, — подытожила Марка и одним махом допила кофе. Задумчиво посмотрела то одним глазом, то другим в чашку и, решившись, накрыла блюдцем и перевернула. — Моя жизнь только моя, и никто не имеет права смеяться надо мной. Тем более берегиня.