Берег птицелова

Взрослая, деловая, вот-вот готовая показать всю силу рода Беспечных фей.

— Успокоилась? А теперь послушай. Это я должна реветь и ломать картины. Но я не стану. Это тебе досталась любовь обоих мальчишек. За просто так. Это ты сделала выбор. И сделала правильно. А с жадностью своей как-нибудь разберись. Ты привыкнешь. А мы будем приезжать, часто-часто. Ты не будешь скучать по мне, знаю. Но я по тебе буду. И по Эмилю. Мне придется рассчитывать только на свое здравомыслие. И будет очень его не хватать.

— Тогда, зачем? — совершенно раздавлено всхлипнула Итта.

— Затем. Эрику нужно дело. Ему пора взрослеть. Ложись спать. Завтра надо еще обед и баню. Они приедут голодные и холодные. Так что утром дел полно. Теперь тебе заново рисовать картину. А нам ехать в Гавань на примерку. Итта. Успокойся и ложись.

— Иди уже. Я успокоюсь. Куда мне деваться...

Ив ушла. А Итта осталась сидеть перед пустым мольбертом среди щепок и лоскутков холста.

«Бедный король Кавен, — подумала она. — Он вообще ни в чем не виноват.»

Итта спала плохо.

Ей снилась война, снились мальчишки. Они бились с волколаками. Брызги чёрной крови летели так медленно, словно время притормозило, дало возможность рассмотреть яростные лица, страшные пасти, сверкающие мечи.

Она проснулась, но легче не стало. Наоборот. Все, о чем Итта запрещала себе думать, предстало с неумолимой ясностью. Все кончено! Их жизнь, их дом, их юность, Туон, войны, опасные приключения. Ей было, что вспомнить. Бок о бок. Всегда вместе. Она проросла в них. Она привыкла постоянно их чувствовать, слышать.

Итта больше не плакала. Смотрела в потолок, в окно, на комнату. На столе лежала разобранная флейта Эмиля. Он оставил футляр открытым, чтобы подсушить немного. Итта обещала топить. И забыла.

Она выбралась из кровати, как была, в свитере и теплых штанах с ворсом, запихала в печурку лучину. Рядом лежали старые эскизы на растопку. На одном — неудачный портрет карандашом Эмиля или Эрика. Она любила так делать. Нарисует, а потом уже решит, кто из братьев получился.

Но этот был испорчен, и она сунула портрет в печь.

Потом пошла на кухню, там, в печке ещё тлели угли. Итта доложила поленьев, вскипятила чайник.

Взяла любимую чашку Эмиля — серую с голубой полоской. Рядом стояла оранжевая кружка Эрика, сколотая на ручке.

Этой кружки скоро не будет. В прихожей остается только одна пара сапог, один плащ и один меч в кладовке. Ни гитары, ни лютни. Не верилось.

Итта налила себе чаю и пошла в башню смотреть на долину. Жаловаться морю.