Берег птицелова

Спасибо за помощь.

— На здоровье, — пожал плечами толстяк и обратился к старику. — Надо же, Тит, каков стервец! И впрямь девку в команду прибрал. Виданное ли дело?

— Мда... — старик задумчиво повозил туда-сюда по столу пустой кружкой. Было ясно, что он расстроен. — Мир потихоньку сходит с ума. Пойдем-ка, Шанье, и мы по своим старухам, время позднее.

«Выходит, музыканты...» — Птицелов приуныл, забрал бортовой фонарь и отправился наверх. Зря, поди, приехал. Посмеялись над ним горе-рыбаки, да и все.

В комнате пахло плесенью.

В брошенном у кровати ржавом совке поджала лапки мертвая муха, на единственном облупленном стуле — пустой кувшин и стакан. Кровать, окно, у окна — веник. Вот и все удобства.

Птицелову и их было много. Он лежал на соломенном матраце и слушал, как в соседних комнатах басят захмелевшие рыбаки. Странно было на душе, непривычно и душно. Вот чего только на белом свете не бывает. Длинные, одинаковые парни — врунишки; девушка-горбунья, что приманивает рыбу, и вот это вот... Птицелов сунул за пазуху руку, погладил перо.

«Лучше бы я ночевал на лодке. Привычнее.» — подумал Томаш.

Голоса примолкли, он забылся, но вскоре снова проснулся.

Последние двадцать лет Томаш спал чутко, слух его обострился и научился различать тонкие особенности птичьих звуков. Теперь он слышал тихое хлюпанье копыт во дворе, фырканье лошади, шуршание одежды. И еще он отчетливо разобрал слово «лубт», которое по очереди произнесли два разных голоса. Птицелов знал это грязное слово. Все знали, но никто в северном королевстве не осмелился бы сказать вслух.

Томаш напрягся, почуяв недоброе. Он соскользнул с кровати и осторожно встал у окна так, чтобы не бросать во двор тень.

Снег укрыл всю землю и перестал сыпать. Мир стал куда светлее, хотя Птицелов моментально понял по звездам, что проспал от силы часа два-три. Утро еще не наступило.

Три всадника ожидали вдалеке, у причала. Птицелов видел чёрные силуэты людей, сидящих верхом на лошадях, недвижные, четкие на фоне побелевшего моря. Трое других притащились глубокой ночью во двор таверны.

Они вполне могли бы искать здесь еды и ночлега. Могли бы, если б не запрещенное словом чести ругательство.

Не привязанные лошади топтались в снегу двора, пускали ноздрями пар, но всадников, посмевших осквернять себе рты, видно не было.

Внизу скрипнула дверь, осторожные шаги раздались в зале таверны.

Повинуясь бродяжей привычке выслеживать опасность первым, чтобы быть готовым, Томаш вышел из комнаты на лестницу.