Сказ о Белке рыжей и царе подземном

Лапти сняла – пачкать неохота, сарафан выше колен завязала и в навозе этом голыми ногами топчусь, лопатой машу. Слезы по щекам катятся, а я песенки пою, бравурные, праздничные. Кони поначалу хрипели, бились, потом смотрю – притихли, слушают. Я тачку наполнила, бегом в яму тот навоз вывалила, и обратно. Так машу и бегаю, машу и бегаю. Уже пот лоб заливает, и несет от меня жутко, а кони присмирели, головами в такт песням машут, ржут ласково, будто все понимают.

- Ах вы бедные, - говорю ласково, - в такой грязи жить! Своего-то Бурку в чистом стойле держит, а тут что же такое творится! Неужто не нашлось убрать у вас смелых людей, кроме меня, несчастной? Царь навозный!

До вечера таскала я навоз.

Ноги о камни сбила, руки лопатой до кровавых пузырей намозолила. Село солнышко – вышла я за ворота конюшни, в окошко к Авдотье постучалась.

- Добрая женщина, где бы мне помыться можно?

Она аж заплакала, на меня глядючи.

- Ой, девонька! Сейчас я тебе лохань горячей водой наполню, позову служанку помочь искупаться!

- Нечего чернавок баловать, - раздался вдруг знакомый голос из-за ее спины, - есть на заднем дворе корыто в сарае, пусть туда воды колодезной сама таскает, сама моется.

А то изгадит тут все.

- Кащеюшка! – ахнула ключница. – Да как же ты!!!

- Не волнуйся, Авдотья Семеновна, - отвечаю гордо, - и правда, лучше мне в сарае помыться, раз хозяину вашему, владетелю богатств неслыханных, ведра горячей воды мне жалко.

И пошла к колодцу. А за спиной моей ключница что-то сердито Кащею говорит, а тот мою спину взглядом своим янтарным опять так и сверлит.

Натаскала я воды ледяной, сняла сарафан, рубаху, дверь сарая поленом подперла и стала себя золой тереть. Тру, тру, а все равно пахну мерзко, и плечи у меня ноют от работы непривычной, и руки дрожат. Снова натянула сарафан да рубаху, вылила воду из тяжелого корыта, опять потащила ведра – а от холода пальцы сводит, губы немеют. Нашла у колодца глины синей кусок, нашла песка, им с глиной и оттерлась.

И волосы помыла - пусть еще два раза пришлось за водой ходить, - и сарафан из мешковины отстирала, и рубаху, потом пропитанную.

К ночи только управилась. Натянула мокрую рубаху и сарафан и на ногах трясущихся пошла к терему, в свою кладовку. На стул одежду повесила, на солому упала, рогожкой укрылась и так и заснула – не поев, не попив, – сил не было. Только и успела, что у Авдотьи чернил попросить, лист бумаги и перо гусиное, острое.