Сны о красном мире

А этот дух авантюризма, постепенно вытесняющий присущий каждому живому существу инстинкт самосохранения? И ведь в самом деле — не страшно. Кто бы мог подумать, что она когда-то была счастлива своей обыкновенной жизнью?

«Расскажи это кому другому, детка!»

— Прощайте, — произнесла Милия.

— Прощай, — хором отозвались парни, как будто полдня репетировали.

— Да хранит тебя Священная сила, Соноран, — добавил Шеам и обнял.

— И тебя, — улыбаясь, ответила девушка: уж очень он сейчас походил на рыцаря-джеддая, и ей было немного горько, как будто она оставляла брата.

— Когда подниметесь, закройте погреб и с часок побудьте в доме. Это для крысеныша, что следит за мной. Потом пойдете. Дверь не запирайте. И пошумите слегка, — велел Лаксам.

— Удачи, — пожелал Гелер.

— Идите, идите, рыцари, — съязвил Лаксам.

Прощальный взгляд Шеама, неловко теребящего карман куртки, куда девушка, несмотря на молчаливый укор, сунула нитку жемчуга, и крышка погреба над головой девушки закрылась. Лаксам снял с крюка лампу и, подойдя к полкам справа от лестницы, запустил руку куда-то за кучу тряпья.

Что-то щелкнуло, заскрежетало, и часть стены вместе с полками подалась вперед, открыв зазор. Лаксам пролез туда, унося с собой лампу, и Милия ничего не оставалось, как последовать за ним. Спустя минуту стена стала на место, намертво закрыв проход.

Лаксам тем временем сменил масляную лампу на коэн — маленькую клетку, похожую на птичью — а лампу оставил в нише. Одного взгляда на коэн хватило, чтобы в центре клетки засиял шар из света, и Милия почувствовала слабое дуновение теплого ветерка на своем затылке.

Нет, не от коэна, его свет совсем не грел, от того, что это она его зажгла, опередив Лаксама. Тот хмыкнул и пошел вперед по коридору, конец которого терялся в непроглядной темноте.

Некоторое время шли молча; Лаксам с коэном впереди, Милия следом.

— Как вышло, что никто, кроме вас, не знает об этом коридоре? — спросила она. 

— Не знает, верно, — подтвердил Лаксам. — А сам я узнал о нем случайно.

Это было… очень давно, в другой жизни.

После того, как закрылась дверь тайного хода, Лаксам вдруг изменился. Он перестал коверкать слова, как подмастерье, во всяком случае настолько, насколько позволяли выбитые зубы, изменились интонации голоса. В нем стало больше силы, уверенности, проскальзывали властные нотки.

— Кто вы, Лаксам? — рискнула спросить девушка.

— Теперь, пожалуй, никто. Это расплата за дружбу отца. Что ж, утешает то, что мне хотя бы оставили жизнь.