Ледяное сердце Златовера

Человек строил дом для себя и семьи, для сына, исследующего двор в компании сосредоточенных кур, для хозяйки, чье присутствие угадывалось по горшкам, заботливо развешенным для просушки на кольях плетня, по ярко вышитым занавесочкам. Старый дом глядел на мир тщательно промытыми окнами. И вот этому-то апофеозу мирного существования угрожает какая-то заведшаяся в здешних краях нечисть.

— Дальняя была дорога, ребятки? — окликнули нас из-за овина, и, повернув головы, мы встретились глазами с хозяином, выходившим навстречу.

Это был мужчина лет этак за сорок, может, даже ближе к пятидесяти, высокий и крепкий, как лиственничная плашка, в белой, но грязной сорочке, с загорелой грудью, поросшей черным волосом, видимой в распахнутом вороте. Потертые до блеска рабочие штаны поддерживались подтяжками, черные с проседью кудри были припорошены опилками, и что-то имелось в нем такое неуловимое, отчего мы сразу поняли, что перед нами — хозяин. Был он, как ни странно, тщательно выбрит, и хотя над глазами нависали косматые черные брови, глаза под теми бровями блестели приветливо, и взгляд у него, в общем, был добродушный.

А еще у него был сломанный нос.

— Дальняя, — согласился Звенигор, — но главная даль впереди еще. Два дела у нас к вам, хозяин.

— Слушаю.

Хозяин подошел ближе и со своей стороны оперся о плетень.

— Во-первых, не позволите ли нам заночевать на вашем сеновале? Мы больше суток в пути.

— В доме есть место, — пожал плечами хозяин. — Я добрым гостям рад, а дурные пускай поберегутся.

— Дурные ли гости те, кто приносит дурные вести?

Хозяин смерил нас пристальным взглядом.

— У вас такой вид, будто вы бегом бежали всю ночь. От дурных вестей? Заводите коней во двор, не то они сию минуту издохнут, а о прочем поговорим после обеда. Эй, — он обернулся к дому, — Веселина, Фиорика, у нас двое гостей к обеду! Кстати, меня зовут Джек.

Когда лошади получили все свои лошадиные удовольствия, и мы со Звенигором смыли, наконец, дорожную и «прочую» пыль достаточным количеством горячей воды, причем, я заметил, саламандр тяготел к крутому кипятку, пришло время стола.

Девочки-погодки, дочери Джека, сновали вокруг, словно две проворные пташки, и ах, какие это были девочки! Ясноглазые, в отца, но светлые, с кожей темнее волос, старшей — лет пятнадцать, при гостях молчаливые, но, видно, хохотуньи, с тонкими смуглыми руками и высокими шейками. Я немедленно окрестил их «танцующими сережками».