Ледяное сердце Златовера

Она шествовала неторопливо, чуть усмехаясь мрачными глазами из-под полуприкрытых тяжелых век, уперев в бок правую руку и помахивая левой, с неторопливой ленью ставя одну перед другой длинные ноги с характерной для сухощавого сложения лепкой мыщц. Казалось, она шествовала по подиуму, и вполне сознавала это. На ней были туфли на высоких, острых каблуках.

Белая Дама сделала несколько шагов навстречу, та, другая, жестом отогнала собак, и свора расселась чинным полукругом на границе света и ночи. Движением, за которое я мог бы умереть, донна Соледад сдвинула капюшон, и дамы чуть коснулись друг друга щеками — салонный поцелуй, оправданный помадой.

Ночь и меня в единый миг пронзили миллионы бриллиантовых игл.

— Только сейчас уезжаешь? — голос Черной Дамы был словно нарочно сочинен для нее, низкий, наполненный притягательной силой опасности. — Тебе, пожалуй, давно пора. Городишко теперь мой.

— Я все надеялась, что найдется кто-то, кто сможет их остановить. У тебя здесь будет много работы, Эстер?

— Железная Свора настроена деятельно.

Не печалься, найдешь себе другой. Ты — не я, тебе повсюду будут рады.

— Не забудь, — напомнила Соледад, — Салазани ждет тебя на свой ежегодный бал Долгой Ночи. Она расстроится, если тебя не будет.

Эстер кивнула и рассмеялась.

— Да уж, ни за что не пропущу. Хочется посмотреть, как она на этот раз будет нас эпатировать.

— Думаешь, ей еще не наскучило играть в Клеопатру?

Эстер сжала руку Соледад.

— Чтобы не сказать — в Мессалину? Дурные привычки нашей малышки устойчивы.

Да брось ты, — грубовато сказала она .— Неужели ты до сих пор не поняла, что твое возмущение ее только заводит? Она бросит все эти штучки, как только увидит, что никому до нее нет дела. Не все же столь неприступно добродетельны, как ты, наша бедная вечная жертва.

Я увидел еще одно мимолетное прикосновение щек, и тут Соледад вздрогнула, будто почувствовав наконец мой пристальный взгляд. На мне была самая мощная блокада, на какую я только способен, но, тем не менее, она повернула голову и посмотрела в сторону нашего убежища, безошибочно отыскав в его тени мои глаза.

Дальше я ничего не помню ясно. Когда она смотрела прямо на меня, я терял рассудок и личность и становился каким-то дурацким воздушным шариком. Должно быть, я шагнул вперед, я не помню. Потом, словно сквозь вату —предупреждающий, отчаянный крик Звенигора, вопли, неотчетливая брань и возня, а потом что-то обрушилось на мой беззащитный затылок, и я полетел наземь, потеряв сознание.

Глава 10.