Жёлтая магнолия

Лоренцо, повторюсь: оставь попытки быть полезным в этом деле. Просто жди. И… не мешай.

- Найди мне кого-нибудь, кариссимо! Любого бродягу, пьяницу, какого-нибудь преступника, вампира, наконец, которого можно вздёрнуть на пьяцца Романа. Мне нужно успокоить город.

- Кого-нибудь?

- Кого-нибудь. Главное - быстро.

Райнере развернулся и, превозмогая боль, направился к своей гондоле, отмахнувшись от слов Лоренцо. Он бросил последний взгляд на место преступления. Лепестки лежали на воде, и гондольер, махнув веслом, потянул их за собой, увлекая туда, где слабое течение вскоре отнесёт их к мосту.

Площадь опустела, и на башне-кампанилле коротко звякнул колокол, возвещая наступление рассвета.

Ночь забрала свою жертву, и теперь жёлтые лепестки на тёмной воде выглядели как погребальный венок.

- Отчаливай, - коротко бросил Райнере гондольеру, и быстрое веретено лодки бесшумно заскользило по тёмной воде. – И подай фонарь.

Он положил трость рядом и открыл свой блокнот. Ему есть, над чем поразмыслить.

Вернувшись в палаццо, он медленно поднялся в кабинет. Пока свежи впечатления, нужно всё расставить по местам. Сварил ещё кофе, достал блокнот и, вырвав листы, разложил их на столе. Взял рисунок с сегодняшней «бабочкой» и прикрепил на стену с фреской, на которой была изображена огромная карта Аква Альбиции со всеми каналами и мостами. Здесь уже висели зарисовки с других мест преступлений в сопровождении его заметок на маленьких клочках бумаги.

Четыре «бабочки»…

Четыре площади.

..

Это должно что-то означать… Послание? Но кому?

Лепестки жёлтой магнолии – послание дожу? Предупреждение об убийстве дожа? Грядущее покушение? Возможно…

А может, они ничего не значат.

А может, ритуал? Но какой? И почему жёлтый цвет?

Он изучил в библиотеке все культы, известные на сегодняшний день учёным мужам, но не нашёл ничего похожего.

Больше всего раздражало то, что он не может уловить тонкие связи. Всё в этих убийствах слишком похоже, и нет ничего, что позволило бы оттолкнуться от очевидных улик и подняться над общей картиной.

Его дневной план был разрушен, колено болело, и цейтнот, в который загонял его старший брат, требуя поймать хоть кого-нибудь, чтобы вздёрнуть на площади, раздражал, наверное, даже больше всего остального.

Райнере скрестил руки на груди и погрузился в глубокие раздумья. В раздумьях прошла половина утра и завтрак, который он проглотил, даже не заметив.