Мотылек и Ветер

И побежала ко входу…

Ближайший – это внутри квартала, во дворе, на первом этаже жилого дома старая парикмахерская. Помещение однушки, переделанное в салон на два кресла, - но прогоревшее и так никому больше не сданное. Объявление «аренда» выцвело за три года. Дернула на себя пластиковую ручку двери, шагнула за порог…

Дома пожилых всегда узнавались с первого взгляда – по вещам. Они тоже старые, - чиненые, латаные, ненужные, но не выброшенные, и каждый на своем привычном месте. Новизна и перемены оставили этих людей давно, и уступили место ностальгии и постоянству.

Они держали стариков на земле, их дом становился их миром, где все не меняется с бешеной скоростью, как у прочих снаружи, и где каждый предмет наполнен своей историей.

Вот почему в прихожей стоял стул у которого одна ножка была уродливо соединена в разломе здоровой железкой и болтами не по размеру. Новый купить не проще? И эстетичней, и эргономичнее, удобнее, свежее. А старый выбросить. Но нет, - это значит, что и часть самого старика будет снесена на помойку.

Осколок его мира, в котором он жил когда-то, и которого уже не вернуть. Осколок его воспоминаний, которые накопила вещь за годы – как он стоял в кабинете, как скрипел от веса, сколько на спинке висело вещей в разные сезоны, как на него забирался сын, и как с него упал в три годика… жизнь не выкидывают. Историю не меняют на бездушный кусок пластика из мебельного, будь он трижды лучше этой колченогой деревяшки с железной нашлепкой.

— Это не он.

Я сказала тихо и уверенно.

Старик услышал. Его с порога было видно в дверном проеме кухни – сидел на табуретке, сгорбившись, уронив письмо с казенным конвертом на пол и давился слезами.

У меня сжалось сердце. Беспомощные слезы, пусть и престарелого, но мужчины, я всегда тяжело воспринимала. К счастью, я здесь для того, чтобы удержать его от последней мысли и уверенности, что сын его предал.

— Это не Влад, это его молодая невеста постаралась, у нее дядя в чиновниках от медицины, он помог. А ваш сын ничего не знал.

Я прошла на кухню, открыла шкафчик над холодильником, достала рюмку, аптечку, накапала лекарства на донышко и добавила воды на глоток. Поднесла деду.

Хороший он был. Добрый. Все морщины в его лице сложились так, что говорили об этом – улыбчивый, веселый. По возрасту под восемьдесят, маленький, сухой и загорелый – много времени проводил на воздухе летом, так что до октября загар еще сохранился. Все руки в «гречке», а щеки в родимых пятнышках.