Мотылек и Ветер

Петер увидел… его впустили вполне по закону, к жене, ждал, оказывается, с самого утра пока тебя переведут. А тут такая картина. Как оправдаться, сразу не сообразил, а он тут же стал кидать обвинения, что ты изменщица, что и ребенка от любовника нагуляла, что глаза у него открылись на твою… натуру. И меня снесло. Я избил его. Из ненависти, из ревности, из зависти, что ты его, а не моя. И все подтвердил – да, любовники, да, давно вместе, и ребенок мой. И если он еще только раз посмеет прийти, то я его убью…

Поразило меня одно – я ни на секунду не задержала в голове то, что однажды услышала – с его же слов.

Когда Катарина бросалась обвинениями, а Юрген подтвердил – да, избил! Эпизод жестокости, но даже сомнений не возникло, что Юрген смог так из подлости. Значит, он не мог поступить иначе, чем взять и ударить. Ни на секунду не возникло желания – спросить у него самого «что за история?», или выспросить у Роберта Тамма «В чем мой Юрген замешан?». И не подумала бы выяснять, когда и почему все это произошло.

— Прости меня, Ирис.

Я не думал тогда, каково тебе будет, и чего тебе бы хотелось. Любили ла ты мужа, ждала ли, нуждалась в его утешении. Я сделал как сделал. Выпал шанс избавиться от соперника, и я им воспользовался. В самое тяжелое для тебя время… Да! И повторил бы, и избил бы еще раз, - он сразу в тебе усомнился, а значит не знал и не любил. Я не жалею. Не раскаиваюсь.

Глаза у Юргена были такие злые, отчаянные и без тени виноватости. На скулы вылез лихорадочный румянец от волнения или ярости к Петеру, а во взгляде при последних словах мелькнул вопрос.

Или не вопрос, а ожидание – а что я после услышанного сделаю?

Не солгал Юрген в этом, остался самим собой, решившись признаться в поступке, и решившись признаться, что ничуть не жалеет. Не благородно, эгоистично. Для него – единственно правильно. У нас у всех своя правда. Юрген кинулся в бой за свое счастье. Петер поверил и струсил, не попытавшись даже поговорить со мной. А я понимала, что все случилось - к лучшему и ни одной минуты я не тосковала по мужу, не стремилась выяснить «за что?».

Умер ребенок и умерло все вместе с ним.

— Скажи что-нибудь… ты злишься?

— Нет.

— А что тогда?

— Замри и закрой глаза.

Напряженный, замерший от скрученной пружины внутреннего ожидания, - я чувствовала это по жесткости рук и плечей, Юрген с трудом заставил себя опустить веки. А я коснулась его лица, тронув пальцами губы, щеки, скулы, проведя по темным бровям, откинув волосы со лба, и после обняв его голову.