Мотылек и Ветер

Сейчас здесь будет суета, - разбор вещей, перемывание косточек всем женщинам, воспоминание, готовка обеда, - любимые обоими картошка с селедкой, и хорошая стопка водки для младшего. Попятилась, - из кухни, из коридора, в подъезд кирпичной шестнадцатиэтажки на улице Печатников.

Едва перешагнула порог обратно, как все ниточки знания оборвались. А дверь оказалась закрытой – сын ее захлопнул, как пришел. Больше я ничего не могла сказать о будущем этих двоих. Осталось в памяти только то, что вложила мне служба пограничника, - для дела, для понимания.

И слова, которые я говорила были не мной придуманы. Так оно и происходит – я просто знаю, что именно должна произнести.

— Я помню о тебе, дедушка…

Я посмотрела на подъездный потолок, вверх, мысленно обращаясь к своему покойному дедушке, который единственный из всей семьи по-настоящему любил меня, а я его, самого родного. Как я скучала по нему!

Глава 7 Он знает

Вечером наплакалась.

Я после вызова еще продержалась много часов – и заглянула в столовку, с усилием заставив себя съесть суп и хлеб, купила карту Сольцбурга, чтобы было удобнее выполнять задание наследника и ничего не пропустить, каталась на монорельсе по самому длинному маршруту, который дотягивался до самых окраин города.

Даже нашла силы поболтать с соседкой Гулей, расспросив ее о дальних родственниках и поделившись своими веселыми историями про сокурсников. Я вроде как на привычную колею вышла, опять могла притворяться и выдумывать, даже посмеялась два раза.

А вот как в комнате закрылась, так и расплакалась.

Залезла в шкаф, достала с самой высокой полки коробку, открыла и все… там семейные фотографии, три листа из уничтоженного дневника и маленький узи-снимок.

Александра Витальевна, главврач больницы, пыталась направить меня в группу поддержки, записать к психологу, но я не согласилась. Я уже тогда, под конец ее опеки, нашла себе спасение в притворстве – играть в жизнь, только бы отстали все, и не лезли, даже с помощью, в душу. Сделала вид, что мне намного лучше.

Спасло это и то, что вернулась к пограничникам. Только староста знал, что я исчезала на год, потому что ему блокнот сдала. А остальные, с кем знакома, думали, что я ушла с передовой, задвинулась в круг тех, кто помогает официально, и на собрания не ходит.

Утром, как вышла в привычное время – почувствовала заморозки. Ноги в тонких колготках быстро озябли, и юбка не помогала. И ветерок прибавился, что задувал под подол к животу, и в рукава, шарфик не спасал горло.